Гуннхильд

Ему было можно, мне нельзя… И той волшебной ночью мои сокровенные мечты сбылись! Всё было как сон! И даже лучше сна! Я хотела поразить Харальда, доказать ему… Но чуть-чуть, с капельку! Мне ведь стало жалко Трюггви. И всё!.. Хотя о ком я думала больше, о Харальде или о Трюггви, я сказать тебе не могу».

— Ох, Харальд, — как вздыхала из тела Провидца бабушка.

Гуннхильд хотела, чтобы это была бабушка.

* * *

С каждым днём становится холоднее, поскольку осень на полных правах воцарилась на побережье. Вода в море тоже стынет, и Гуннхильд ощущает это, бредя в нём по грудь, но вода мягче лесного тумана.

Она, кажется, пока тёплая — совсем как парное молоко.

Лодка-одновёселка сама подплывает к Гуннхильд.

Гуннхильд отвязывает от кольца верёвку, упирается животом в борт и перекидывает ногу.

Пройдёт время, прежде чем она приноровится к рулю с веслом.

У плаща тёплая войлочная подкладка, это он только снаружи кожаный. Но он весь промёрзлый, будто лежал тут дня два. Мокрый, склеившийся, и трещал талым льдом, когда Гуннхильд его раскрывала.

… Мореходы верят в то, что у каждой волны есть имя. И что в них обитают волшебные девы.

Морская вода лижет проконопаченные, просмоленные бока лодки. В её толще видны хрупкие руки, качающие борта как колыбель, и длинные волосы — похожие на траву, как поётся в восточных песнях. Лёгкие, словно пена.

Но печалью светятся глаза на прозрачных девичьих лицах. Или всё же это отражённые звёзды?..

* * *

Волдыри на пальцах лопнули, по черену весла побежали маслянистые подтёки сукровицы.

Ладони вспомнили о горячих углях, и огонь опять закрутился в запястьях, рассылая жгучие искры в пальцы и в плечи.

Но Гуннхильд не до боли. Она только-только укротила вырванное из уключины весло и стала, наконец-то, подчинять ход лодки. Что было непросто, так как руль оказался обломан, а волны, будто нарочно, перебрасывают нос друг другу.

Опять пришёл туман, и звёзды пропали. Только светятся слабенькие серые крапинки — и то, если запрокинуть затылок на самые лопатки.

Туман тоже серый, вездесущий, плотный. Такой плотный, что можно щупать.

Пусть он станет сегодня провожатым Гуннхильд. Тем, кем был для Ингвара Бойца.

А голос хоть и смолк, но не исчез. Как Гуннхильд направляет руль, так и он направляет её руку, держа свою, бесплотную, поверх. Он пискляво хихикает откуда-то из задворок разума, предвкушая, как скрипнет о грубый песок днище лодки, и Гуннхильд, перевалившись через борт, рухнет в прибой.