Король русалочьего моря

Простите меня за поддразнивание. Конечно, вы хотите знаний, поэтому вы и в школе, да вы и из тех, кто всю жизнь учится. Но просто помните, что не все запреты глупы — некоторые, девочка, написаны кровью и горьким, очень горьким опытом.

Она почтительно промолчала, хотя была вовсе не согласна.

— Ладно, — решительно сказал он и указал ей за ее пяльцы. — Займемся делом. Забудь про артефакты и прочую бессмыслицу, пожалуйста. Не отвлекайся. Да, закрой глаза, так тебе будет проще...

— Я принесла с собой повязку, профессор.

— Действительно... Хотите так? Не сможете не подглядывать?

Она отрицательно качнула головой и увидела ожидаемое одобрение в непроницаемых, как маслины, глазах.

— Тогда вперед. Сконцентрируйтесь... Видите узор? Ну что же, начали.

Послушно она взяла иглу, послушно выбрала тот цвет, что ярче всех бился в открытом ей разуме другого человека, послушно воткнула пронизанную шелком сталь в податливый, грубоватый лен и сделала первый стежок. Игла на этот раз исчезла из ее расчетов спустя считанные минуты.

Перед ее ослепшими для мира глазами, но зорким зрением подлинной воли и разума стелились золотые листья под копыта яркой, как сплав золота и меди, лошади, на которой летела, безрассудно отдавшись азарту охоты, юная дама, в чем-то похожая на нее. И помимо иглы и рук, взятый в одном лишь воображении узор ложился на ткань.

Когда она снова открыла глаза, рука болела от усердия, но на льне вырисовывалась разве что всадница и первые наметки окружающего — изогнутая спина пса у стремени, тень всадника, мчащегося с ней плечо к плечу.

— Думаю, второй конь будет вороным, — сказала она, выскальзывая, как рука из руки, из чужого разума.

И профессор Мендиальдеа одобрительно улыбнулся.

***

Спор они не продолжили — просто, не сговариваясь, как всегда, убрали свое рукоделие, она почтительно его поблагодарила за урок и побрела к библиотеке, раскрыв почти сразу же томик хроники. Полезная вещь — Искусство разума, и упражнения — дело важное: по пути она ни с кем не столкнулась, хотя и споткнулась о первую ступеньку лестницы, ведшей к мрачному и монументальному, как зиккурат, несмотря на все готические ухищрения, главному зданию с оскаленными химерами на каждом углу.

Все так же не глядя, она поднялась по одной из мириад винтовых лестниц, идя на внутренние голоса своих, как на маяк, и в скором времени оказалась в выбранном ими на тот вечер кабинете.

Войдя, она оторвалась от книги на мгновение, чтобы оценить диспозицию.