Король русалочьего моря

Тут вдали победно и гордо ударил колокол, пробуждая землю — его отвоеванную у моря землю и ее упрямых, трудолюбивых людей. И сердце его билось в такт этому звону, радостью и торжеством.

… Он сидел на камне, и рядом валялись совершенно сухие ботинки. И кроме них и аккуратно заткнутых в них носков он больше не видел ничего. Моря не было тоже. Но он кожей

чувствовал его присутствие — правда, не снаружи, а изнутри, будто его и стихию связало единой цепью. Только ее грозная мощь больше не грозила захлестнуть его — но отзывалась, пожалуй, послушнее.

Что делать с этим послушанием, он, впрочем, не знал.

Ничего, время разобраться будет…

Время! В памяти снова всплыли слова ректора д’Эстаона, а ведь он понятия не имел, сколько прошло того времени, и успевает ли он еще выполнить приказ. Он торопливо натянул носки и обувь, огляделся и пошел наугад.

А ведь если он ослушается здесь, он даже не успеет позвать на помощь, подумалось ему вдруг. Он слышал рассказы об этом месте.

Далеко не все получали доступ в Академию, но и не все выходили живыми, по ту или эту сторону. Может быть, Трамонтана не хотела лишних жертв, но вовремя найти удавалось не каждого…

***

— Нет!.. Только не Ксандер!

Он вздрогнул, как от удара, от этого захлебывающегося крика из темноты, и рванулся опять вперед, даже не сразу поняв, что бежит. Где-то рядом, там, плакала и кричала мама, звала его, оплакивала его, а он...

... а что он мог, когда ему не исполнилось и десяти? Он беспомощно смотрел, как мама, его бесстрашная грозная мама, глотала слезы, и пила успокоительное зелье, заботливо сваренное старой Лоттой.

Он мог только стоять рядом и слушать, обмирая от горя и ужаса, покорно прижимаясь к ней, когда она стискивала его до боли в объятиях.

— Пожалуйста... Пусть они оставят нас в покое! Скажи ему, этому черному иберийскому псу, пусть убирается! Я не отдам ему моего мальчика...

Мама снова всхлипывала, цокая зубами о край бокала, а папа молчал, растерянно поглаживая ее вздрагивающие плечи.

Но и папа, его спокойный благоразумный папа, не мог тут ничего, и когда он попытался улыбнуться сыну, улыбка вышла горькой гримасой.

— Теперь ты старший, Ксандер. Тебе придется.

Старший. Нет. Единственный. Уже два дня, как единственный. С того самого часа, когда черный человек с сухим и жестоким лицом вошел в их дом и сказал им, что Мориц никогда не вернется.