Сказки старого Волхова

Там окошки маленькие узкие, едва-едва свет сквозь них пробивался. Пауки плели свои тенета в мрачных углах. Крысы юркие под ногами бегали, да порхала крылами ночная бабочка. Холодно, темно и сыро. Тут дубовая дверь проход загородила, а на ней замок пудовый. Вздохнул Матвей, ибо ключа у него не было, да имелся иной ключ, что почти все замки открывает. Добрый меч в руках, богатырский. Однако тут не то что сила, а сноровка требовалась. Не стал рубить наотмашь по замку Матвей, ибо расколоться может сталь, а просунул под петлю клинок, сколь получилось.

Уперся да сковырнул железку из рамы дверной. И упали гвозди ржавые, а замок хоть и остался болтаться, но уже бесполезен стал. И открылась дверь в темницу графскую.

Осветил зайчик солнечный комнату, вдоль стен стояли кровати простые малые. Обитали тут девицы, графом подлым украденные и попорченные. Не одетые, не наряжены, лишь в исподнем...

Бросились девы к ногам Матвея, целовать сапоги да ластиться. А особо смелые за руки трогали, обещая любовью потчевать.

И углядел среди них Матвей ту самую, что поила его сон-травой на ужине. Отвела глаза чернобровая, застыдившися.

Коли раз завелась в тебе червоточинка, то и будешь гнить изнутри, пока весь не кончишься. Почему сия девица графу прислуживала? Почему не помогла русскому воину? Ведь, небось, ведала про бесчинства хозяина. И про тех детей, что сгубил злыдень проклятый. Неужели жизнь да ласка графская лучше чести и правды, лучше смерти, покоя вечного? Лучше доброй людской памяти?

И притопнул ногой Матвей, меч поднял над главами девичьими.

– Уходите прочь, не хочу я вас! Чтоб глаза мои вас не видели, и не трогайте вы меня, грязные! Убирайтесь, пока я могу себя сдерживать.

Отошел он тихо в сторону и умчались девки опозоренные, поскакали вверх по лестнице. Замелькали голыми ляжками, завертели власами длинными. Пусть идут, может станется, мир и люди вновь примут их. И тогда народят девки детушек, чтоб земля жизнью полнилась.

А когда все ушли из темницы той, усмотрел Матвей что-то белое.

В самом дальнем углу колыхается. Подошел поближе и ахнул.

Не смогла одна дева юная пережить позора и плена вражьего. Разодрала на полосы ткань рубашки своей, да на балке за шею повесилась. Не успел ей помочь Матвей, ибо тело уж было хладное, а душа ее серебристая ручейком потекла на Смородинку…

А лицо у той девы юное, краше даже самой княжны ладожской, и горит роса на челе ее, а в глазах синь искрит поднебесная, на губах же любовь несбыточна.