Песнь пустоши

Вацлав оглядел себя с головы до пят, не веря очам своим, что никогда не подводили его в боях: длинные косицы, поросшие по плечи, были заплетены материнской рукой, это князь понял сразу — только ее перста умелой мастерицы, могли так искусно вплетать бусины в волос, только из-под ее легкой руки могли выходить такие тонкие, не шире спицы костяной, косы, что на челе тесьмой позолоченной повязаны были. Руки князя уменьшились в разы, станом усох, словно старец, которого прожитые лета к земле клонили, увечье, что в бою конь принес, больше не тревожило ногу, не пронзало раскаленным веретеном боли.

Вацлав выпятил ногу вперед, любуясь прямотой и белизной ее, словно не его это нога была, словно морок наложила ведьма степная на очи княжеские.

Вацлав встрепенулся, когда брат позвал его по имени вновь, и, неуверенно, опасаясь подвоха жестокого, сделал осторожный шаг по сырому песку. Нога по щиколоть утопла в прибрежной жиже, князь кожей ощутил прохладу земли и копошение муравьишек, в панике бегущих от исполина.

Волна безмерного счастья накрыла Вацлава с головой, даруя покой безмятежного детства. Он враз захотел стащить на кухне пирожок с капустой, залезть с братом на самую высокую яблоню и нарвать матушке спелых душистых плодов, вскочить на лошадь отцову, без седла проскакать множество верст, да так, чтобы синяки на усесте потом долго сидеть не давали. Откинул Вацлав косы с лица, поднял очи в летнее небо и залился звонким, залихватским смехом, будто и не знал он горя никогда: не терял ни престола, ни брата единственного, ни любимой женщины, будто воротилось время вспять — по второму кругу боги колесо судьбы его пустить решили.

— Братец, тебя змий водный за пятку тяпнул? — Ивар осторожно приблизился к брату, с опаской заглянул в очи его, пылающие огнем безумия — что-то изменилось в княжиче, будто боги решили зло подшутить над Иваром и послали на землю двойника, взамен настоящего Вацлава. — Матушка гневаться будет, если мы на обедню запоздаем, — прошептал Ивар, испуганно, точно черта в пучине озерной узрел.

— Матушка? Жива, поди? — сорвался тонкий голосок княжича, хриплым свистом вырвался последний смешок из уст его, дрогнули плечи угловатые — матери не видал он уж двадцать восемь зим.

— Да, что ж с ней сделается-то? Братец, боязно мне от речей твоих! Не к добру Морану-смерть упомянул, чур меня, чур… — княжич сплюнул три раза через плечо и цепко схватил брата за запястье. — Пойдем, Вацлав, негоже княгиню в ожидании томить.