Все потоки

Но и они не молчали, пели задумчиво и гулко, окатывали кожу прохладой. Им вторили дальние глубинные реки, неодолимые, темные, а звон одиноких струй взлетал, рассыпался брызгами и пеной. Песня лилась, бесконечная и цельная, но ни один голос не терялся в ней.

От золотой искры в сердце и до всех берегов, – напев летел, не встречая преград. А тело будто стало тростинкой, поющей вместе с морем. И солнце – едва различимое из глубинного мрака – откликалось, прорывалось сквозь толщу вод, превращало вкус волн во вкус крови.

Вот он, напев глубины, понял Назка.

– Я не нашел ее, – сказал Назка.

Он вынырнул только что, но первый глоток воздуха не опьянил, не заставил сердце биться чаще. Назка едва верил, что провел под водой такой немыслимый срок, – утро давно миновало, полдень сиял, дрожал бликами. А больше ничего не изменилось, Сарвеш ждал в лодке, а невдалеке возвышался корабль, недвижимый, со свернутыми парусами.

– Не нашел, – повторил Назка, опустившись на скамейку, – но я слышал, как она поет.

Сарвеш подался вперед, глаза его вновь стали колдовскими, жадными.

– Я слышал вместе с тобой. Такая прекрасная музыка, – сказал он и вдруг засмеялся. Его счастье поглотило Назку, преломилось в солнечных лучах и плеске волн. – Я знал, что получится! Ты чувствуешь ее повсюду, она живет во всех потоках! – А потом, словно спохватившись, добавил: – Мне жаль, что ты не нашел свирель. Я хочу послушать, как ты играешь.

Раньше Назка никогда не оставался на берегу после заката, – слишком неуютной казалась твердь, непривычные запахи дурманили мысли.

Второй день корабль стоял у причала, а Сарвеш водил Назку по городу, огромному, шумному, похожему на бесконечный базар. Они блуждали по грязным узким улицам, и вдруг выходили на площади, яркие, как праздник, или оказывались в садах, где тень сочных листьев ложилась на тропинки. Сарвеш рассказывал о правилах новой жизни, о том, как искать беспечных людей, как незаметно утолять жажду. И то и дело смотрел искоса, с тревогой.

Но бояться ему было нечего. Даже здесь Назка слышал глубину: в шелесте подземных вод, в каплях влаги, в медленном движении сока в стеблях лиан. И у крови людей был золотистый вкус песни. Свирель не умолкала.

К вечеру второго дня они вернулись на берег. Назка улыбнулся, увидев за ветвями и крышами море, – взрезанное то здесь, то там гребнями волн, оно менялось у горизонта, ловило закатное пламя.

– Подожди, – сказал Сарвеш. – Зайдем сюда.