Магрит

– О чем ты говоришь?

Даниэль отвернулся и сделал несколько шагов в сторону, затем повернулся к своему другу.

- Бывать одному. Знаешь, множество мыслей приходят в голову когда остаешься один, иногда мне кажется что они имеют голоса, и знаешь, Азария, ты пожалуй сочтешь меня безумным, но у каждой мысли свой голос, непохожий на остальные.

Азария с беспокойством поглядел на своего товарища.

- Послушай, Даниэль, - промолвил он, - сегодня Мисах…

Даниэль при этих словах Азарии, не дав ему закончить зажал другу ладонью рот.

Его кроткие глаза в этот момент вспыхнули с такой силой, что Азария отшатнулся.

- Какое имя ты сейчас назвал, Азария? – спросил он мрачно.

- Но Даниэль, что же с тобой? – взмолился Азария. – Объясни, прошу тебя, что происходит? – Он попытался было обнять Даниэля за плечи, но тот стоял неподвижно, глядя в глаза Азарии.

- Что со мной? – переспросил Даниэль. – А что с тобой Азария?

- Даниэль… - прошептал Азария и его глаза наполнились слезами.

- Я скажу тебе, Азария, - ответил Даниэль, - единственно ради того, чтобы ты знал.

Ты был совсем мал, когда наш народ купался в реках собственной крови, пролитой ими! – резким движением Даниэль указал в сторону дворца. - Они забрали у нас все, даже наши имена, и вот ты уже покорно повторяешь за ними: Мисах, Седрах, Авед-Него… Что дальше? Принесешь жертву их богам?

Азария стоял, потупившись, лихорадочный румянец играл на его еще детских щеках и предательские слезы одна за другой наворачивались ему на глаза.

- Ты не помнишь своих родителей и уже готов забыть свое имя, – продолжал Даниэль, - скоро ты забудешь свой народ, а что дальше? Будешь служить тем, кто топтал копытами коней твоих нерожденных братьев и сестер? Что дальше, Азария?

Последние слова Даниэль прокричал прямо на ухо своему незадачливому другу.

Азария поднял побледневшее лицо, залитое слезами и разрыдавшись уткнулся в плащ Даниэля, который внезапно растерялся от положения, в котором вдруг оказался из за собственной запальчивости. В груди его кольнуло сострадание к этому ребенку. Смущенно он обнял друга и усадил его, сотрясающегося от плача, на мраморную скамью.

- Ну же, Азария, - мягко сказал он, хотя сердце его сжималось от раскаяния. – Мне не следовало быть с тобой таким грубым. Но пойми и ты меня, трудно осознавать все это и оставаться безучастным, не просто трудно, а невозможно. Сердце человеческое, если оно не очерствело, и если это не сердце предателя, всегда будет болеть.