Скотий Бог. Мать-медведица

А нечисть, ежели и была, притихла и не совалась больше в Еловку. Может, ведун помог, да сгинул, а может бабы простоволосые, мужиков в лес прогнавшие, а сами деревню с бороной обошедшие и петуха зарезавшие за частоколом.

Кто ж знает?

Разве что боги. Да земля-матушка, на которой и крови пролито, и соли насыпано. Где-то там, недалеко от курьих изб, где схоронили Власа, зашевелились корни подземные. От сих до леса — с десяток десятков локтей пути, однако ж дотянулись! Корням будто старик какой помог, шагнет — ежом покатится, шагнет — лисой прыгнет, шагнет — на двух волках разом поезжает, а борода ветром за ним тянется.

Побродил Доброхотка, потыкал землю палкой.

— Э, — говорит, — ведун-батюшка. То не по закону ты. Нельзя в земеле ведовство такое хранить, никому не передав. Не сгинуть те. Ой, да не сгинуть...

А корни шевельнулись ощутимо и потянули своего сына в глубины, где ему самое место было. Доброхотка только поклон своим братьям-хранителям ударил и исчез, словно пузырь лопнул.

Постепенно люди позабыли про случившуюся невзгоду. Поменяли пару коров и одного бычка, завели побольше коз, которых теперь пасла Веселина. Куры неслись, всходили посевы, а про велесова пасынка одна память была — рубаха да имя, даренное сыну Уладушки. Та ведуна вспоминала ночами в избе свёкра, когда, умаявшись после работы и придурей хозяина дома, ложилась спать и боком грела Баяна, что рос не по дням, а по часам.

Она и лучины жгла в память о нем, и тихохонько вглядывалась в лесную тьму, сама не зная, чего ждет: избавления ли от горькой женской участи, когда нелюбимый возлечь зовет, или же погибели самого Крива.

Не верилось ей, что ведунья сила в землю ушла. Даже гроза так просто не смолкает, гремит и гремит, пока не спрячется за край мира.

Закопали ведуна. Стало быть, в нави он. А там, мобуть, и с Нежданочкой её помирился и от матери поклон да слезы передал...

Успела луна два раза до прозрачного коржика истончиться и снова взойти, когда ранним утром вспугнула ребятню за околицей страшная тень.

У незнакомца был тяжелый земляной дух, а лик спрятан под звериной шкурой, натянутой до самого-самого носа, да не было носа — вместо него череп олений. Плохой зверь олень, злой, на нем русалки катаются, самодивы их как скотинку пасут, и если раньше по шагу волхва люди расходились, то нынче мертвели в ужасе, не в силах сбежать.