Скотий Бог. Мать-медведица

Все мои овечки померли за ночь, ведун-батюшка! На ночь загнала их в хлев, гроза тогда была страшная, а утром пошла выгонять — лежат, голубушки...

Веселина всхлипнула, спрятала в ладошках лицо, а ведун важно кивнул.

— Гроза, стало быть... Ага.

— Случалась, да, — вставил слово Крива, — мы тогда Перуну взрезали трех петухов, подумали, вдруг гневается.

— А умерли-то как?

Девочка утерла краем косы белы щеки и пожала плечиками, а самой сопля с носу:

— Лежали, ни крови рядом, ничего... Будто уснули.

— Ага...

Ведун ненадолго задумался, холодя руки опустевшим жбаном кваса.

Почесал лоб, так что под ногти забилась глина, а сквозь её слой проступила смуглая кожа, после чего ведун оперся и встал. Поклоны бить не стал, но Криве кивнул:

— За угощение благодарствую. Пойду я.

— Кудыть?

— Раз уж пришел, пойду Перуна просить на его землях работать.

На подскочившую Веселину колдун блеснул зеленым русальим глазом:

— Стоять, девка. Без тебя справлюсь. Вот же ж... Где жертвенник стоит, и без твоего указа учую.

И снова та же история.

Те, что грели у крыльца дома старейшины уши, прыснули во все стороны, стоило волхву закрыть за собой дверь. Попрятались, как малы дети. Чего боялись? Он не стал обижаться или кричать им вслед, лишь на плечах своих встряхнул шубейку и, так же опираясь на посох, побрел за край деревни.

Там в круге стояли идолы, в вырытых ямах лежали поленья, а на жертвеннике сушеные цветы пахли страдой. Встав рядом с камнем, велесов наместник обвел багряные пятна ссохшейся крови пальцами, ровнее выложил стопы пшеницы, рябой хвост петуха и скисшее пойло, в котором угадал он хмельный мед по запаху и кружащимся рядом дурным медоноскам.

Да уж, жертвы... Пока добрые. Скоро переломится середина лета, и придет время жеребьевки за то, кто из селян отдаст громовержцу не скотью голову, а свою.

— Ну, добро, дядь-Перун, — степенно проговорил волхв, оглядывая деревянный идол в круглой шапке, — чего своих не бережешь-то?

Перун безмолвствовал, не говорил с ведуном и его бог, но договор есть договор.

Вместе с поклоном жрец отверз себе рану на ладони и оросил жертвенный камень, а жара такая стояла, что кровь зашипела.

— Ну-ну, не серчай, — ухмыльнулся Влас и повернулся уходить, когда заметил малую тень. А ну как глупая пастушка все ж увязалась за ним? И как её спугнуть — сама не дышит, а глазенками глупыми своими лупает и в рот заглядывает... — Выйди на свет, гость! Кем будешь?

Потянул носом Влас и почувствовал, что не человек прятался в тени божьей.