Сказание о пустыне

Но старые караванщики знают, если долго копать песок вокруг цветка, можно добраться до воды. А если сорвать один только листик, он утолит жажду на долгие часы. Но горе тому, кто уничтожит Цветок пустыни. Отвернется от него Луна, Небеса останутся глухи к молитвам, а пески занесут его тело…

…Темна ночь пустыни. Прохладна. Царствует на небе луна. Заглядывает в окна. Узнает чужие секреты. И никогда не расскажет, что видит…

…Пальцы аттабея скользят по коже, выводят узоры на спине. Они нежны. Кто бы мог подумать, что пальцы мужчины могут дарить такую ласку.

– Ты дружила с сестрами?

Он вглядывается в мое лицо, будто ищет ответ. И наверняка найдет, ведь повелитель Аль-Хруса проницателен и умен. Ему не стоит врать, как и не договаривать. Он все равно узнает правду, так лучше уж от меня.

– Нет, моя мать… Ее сторонились в доме. Она стала третьей женой отца. И до меня несколько раз уже вынашивала детей. Они не выживали… – Проклятая. Больная. Ущербная. Ядовитый шепот полз по дому, отравляя не только ее жизнь, но и мою.

– Я – единственная, кто выжил. После меня она так и не смогла понести снова. Другие женщины боялись, что ее болезнь может им передаться. Она почти не покидала нашу комнату.

Говорить правду сложно. Кажется, что от любого слова его взгляд изменится. На меня никто и никогда так не смотрел. Как на дорогую ткань, которую нельзя трогать, чтобы не испортить. Иногда отец смотрел похожим взглядом на Гульфию – она всегда была его любимицей – но на меня никогда. А аттабей смотрит. И мне хочется, чтобы смотрел всегда.

Именно так.

От его взгляда внутри становится тепло, а иногда жарко. Но жар не сжигает. Наоборот. Он дает силы. Словно наполняет жизнью. И мне хочется дать мужу что-то взамен. Но все, что я могу – отвечать на вопросы.

– Тебя тоже сторонились? – его ладонь ложится на щеку, кончики пальцев убирают волосы от глаз. Мои волосы всегда были непокорными, то свивались в кудри, то вдруг ложились волнами. К тому же цвет их не благородно-черный, а невнятно-коричневый. Кому понравятся такие?

– Да.

Сначала я не понимала, почему. Хотела играть с сестрами. Но их забирали матери. А я оставалась одна.

Вспоминать о детстве неприятно. О слезах, пролитых в саду. Мама не любила, когда я плачу. Она давно привыкла сносить все невзгоды молча, без слез и жалоб. И я уходила в сад, пряталась там и ревела столько, сколько могла. А потом, когда поняла, что никогда не займу свое место в семье, стала играть там же.

– А отец?

Отец. Мы видели его нечасто.