Соколиная башня

– Наш соколик-то мал, да удал, в одиночку его волочь наломаешься.

В предрассветных светлеющих сумерках они легко отыскали дорогу назад. Битый Милославский еле перебирал ногами, повиснув на товарищах всем телом. Он наглотался дыму и выпил лишку, поэтому никак не мог прийти в себя. Кто иной бы и бросил парня в придорожных кустах – протрезвеет и сам до дому дотащится, но Плещеев упорно волок друга подальше от неприятностей.

На полдороги они устроили привал в березовой рощице. Уложили Милославского на травку, подсунули под голову шапку, чтобы не застудился от свежей росы.

- Да ты, Никитка, вор-разбойник, почище Разина – ишь какую важную птицу умыкнул из кружала, - хохотнул Васята. Держи!

В глиняной фляжке оказался имбирник – прохладный, ядреный, приятно щекочущий язык. Никитка отпил, причмокнул, похвалил и вернул угощение. Задумчивый Плещеев оглядел товарища:

- Знаешь, за что я тебя не люблю, паря?

Никитка покачал головой.

- Доносчик ты. Тулубьеву стучишь, дядьке своему стучишь, он потом моему батюшке жалуется. И царевичу, вона, успел настучать, подлизался к нему змием. Обидно даже – и сокольник ты добрый, и товарищ, как я поглядел, хороший, и меня уже третий раз из беды выручаешь. А язык в кармане держать не обучен.

Ошеломленный Никитка вспыхнул как порох:

- Кто ж тебе, Васята, напраслину на меня возвел? Есть за мной грех, болтаю много, мог и сказануть лишнего.

- Окстись, что не врешь, - прищурился Васята.

- Вот те крест! – Никитка снял с шеи серебряный крестик, поцеловал его и вернул на место.

- Ишь оно как разворачивается. Ладно, паря, будет день, будет пища, побазарим с тобой по-людски, разберемся. Может и правда оговорили языки злые. Кто-то же пишет доносы да жалобы, меня два раза из сокольников выгнать хотели, еле-еле батюшка отстоял, а потом такого ума вложил в задние ворота – две недели сидеть не мог.

Никитка кивнул. Задумчивый Плещеев хлебнул из фляжки, остаток влил в рот слабо сопротивляющемуся Яшке, а затем наградил дружка парочкой оплеух. Лекарство возымело действо – Милославский кое-как поднялся и смог идти.

Опережая товарищей, Никитка прибавил шагу – он устал и почему-то волновался за Сирина. Чиж уютно устроился у сокольника на мурмолке и чирикал словно на ветке.