Убиться веником, ваше высочество!

Монах показывал мне прозрачный синеватый каменный шарик, который сам по себе менял цвет, переливался, вспыхивал, и у меня против воли расширились глаза — я даже в прежней жизни… — прежней? Надо привыкать! — восхитилась бы подобным чудом, но монах моего восторга не оценил.

— Забирай ее, — он спрятал шарик под одежду и устало махнул рукой. — Как есть дурная. Но не на улицу же ее, она, вестимо, и дома своего не найдет. Оставь пока среди прочих, потом я ее сестре Клотильде отдам. Пусть в скорбном доме прибирается, там ей ума хватит.

Только покорми ее и посмотри, во что переодеть, а то страсть такую в святую обитель вести негоже.

А для меня неплохо все складывается, подумала я, приседая перед монахом в робком книксене. Прибираться в скорбном доме, что бы это ни значило, лучше, чем делать то же самое в кабаке. Монах занялся писаниной в книге, которая перед ним лежала, а Арман развернул меня к выходу.

— Эдме, — повторил он, — ну надо же.

Что ты ко мне привязался?

В этой обители полно преимуществ: тихо, не воняет, даже наоборот — пахнет приятно и аппетитно.

Во главе — или хотя бы условно во главе — вменяемый спокойный старичок, который не собирается поправлять свое положение за мой счет. Мы снова шли по узкому каменному коридорчику, и здоровяку Арману с его габаритами было тесно.

— А! Накормить тебя святой брат велел, — бормотал Арман. Он и сам не блистал умом, бедолага. — Ты голодная. Да? — Я кивнула. — Ну ладно… давай-ка сначала сюда, девка. Э-э… Эдме. Ну надо же.

Что тебе в моем имени, заскрипела я зубами и вытянула шею, всматриваясь, куда он меня привел.

Снова небольшое низкое помещение, темное, влажное, душное, с тремя огромными бочками…

— Лезь, — скомандовал Арман. Сам он не заходил и даже не заглядывал внутрь. — А я пришлю кого, чтобы тебе одежу дали.

Да это баня, осенило меня, и я влетела в комнатку, не дожидаясь тычка. Арман закрыл дверь и ушел, а я быстро начала раздеваться.

Все, кто встретился мне — Лили, Марибель, повариха, хозяйка трактира, разгульные девки, женщина на улице — одеты были примерно так же, как и я: грубая юбка, рубаха и что-то напоминающее не то лиф, не то жилет на шнуровке.

Может, мне не передалась моторика тела Эдме, а может, эта поросюха не снимала одежду годами, и пришлось повозиться: тонкие полоски кожи на лифе почти срослись, грубыми пальцами справиться с ними не выходило. Я подошла ближе к единственному источнику света — трем свечкам на узком столике, и упрямо принялась избавляться от жилетки.