Убиться веником, ваше высочество!

— Обноски какой-то прислуги!

— Стойте же смирно! — одергивала служанка свою истеричную госпожу, а я обратила внимание, что и правда — мы все здесь были очень и очень похожи.

Если не всматриваться, конечно, но — да, как матрешки, мал мала меньше, одинаково одеты, смахивает на опознание, и будет здорово, если тот, кто должен среди нас узнать преступницу, не ошибется. Впрочем, чушь, в эти времена изобличали намного проще — либо под пытками, либо как повезет.

— Ваша светлость! Его высокопреосвященство! — в ужасе заорала служанка, и крикливая аристократочка замолчала.

— Что тут делает маркиза де Фрели? — хохотнул стражник. — Ее отец приближен к трону.

— Ему вчера отрубили голову, Банмаро, — отозвался другой. — Слишком близко подошел, дышал в затылок, его величеству сие не понравилось. Ну, по крайней мере, никто не скажет, что его высочеству подсунули безродную девку.

Самой безродной здесь была я. Монашки выстроили женщин в ряд — маркиза де Фрели начала визжать, и я убедилась, что благочестивая мать не делает разницы между нищенкой и дворянкой: по физиономии маркизе прилетело точно так же, как и мне, я порадовалась равноправию хотя бы в этом. Монахи толпились в углу двора, стражники подпирали стены. Я оказалась предоставлена сама себе, потому что еще не настолько спятила, чтобы добровольно лезть в тот рядок из обреченных на нечто, мне не понятное.

Двадцать три… двадцать четыре женщины, я двадцать пятая, и меня, может, никто не хватится. Монахи забурлили, выпустили из плена невысокого полненького дедульку в ярко-красном одеянии, и он не торопясь пошел вдоль строя женщин, сопровождаемый монахами. Несмотря на целибат, сверкающие тонзурами монахи осматривали женщин весьма плотоядно.

Благочестивая мать что-то подобострастно говорила кардиналу — ведь это кардинал, подумала я. Его высокопреосвященство лениво кивал и делал руками неразборчивые пассы — их прекрасно интерпретировали монахи, выдергивали женщин из ряда и передавали монашкам.

— А ты что? — раздалось над моим ухом, и я вздрогнула и подняла голову. Стражник — как я могла судить по его алой перевязи, «гвардеец кардинала» — смотрел на меня, скривив губы, и словно решал, что со мной делать.

Я раскорячилась в книксене.