Атлантида Сумрачного Солнца: Мир Грапы

Ну, я пошел! Через неделю подобьем бабки! Либо я обнаружу здесь твой труп, либо свежую партию коки. Но все же будем надеяться на лучшее. Да, еще. Колодец для полива кустов коки внутри твоей хижины. Ведра — там же. Можешь приступать. Желаю нам обоим еще раз встретиться, "гринго"…

Тритон вызывающе зазвенел кандалами и бросил вслед удаляющемуся от него по дороге ойкуменцу полный ненависти и презрения взгляд. В точности, как это делает раб, будучи твердо уверен в своей недосягаемости для плетки хозяина.

***

Огнедышащий смерч, рвущиеся из упряжки в разные стороны кони, безумный лязг металла о металл … Колесница Гелиоса была обречена, и

уберечь ее от неминуемого падения на землю, а возницу — от смерти — уже не смогли бы ни Зевс-Громовержец, ни даже сам Посейдон![3]

Тритон зажмурился: в его сознании отчетливо возникли сжираемые распоясавшимся пламенем и жаром города, зловеще лопающиеся, словно скорлупа ореха, скалы, в мгновение ока испаряющиеся реки и моря и … И смрадно-беспросветный дым над мертвой Землей!

Но время шло, а окружавшая Тритона тишина упрямо продолжала быть незыблемой и безмятежной, как замершая в тихой заводи вода.

— Должно быть, в этом мире Фаэтон бессмертен? — жрец открыл глаза и недоверчиво уставился на высотой в полтора человеческого роста и покрытые жёлто-белесыми цветами кусты, безжизненные скалы, полуразвалившуюся от времени хижину, кандалы и цепь раба …

Ни те, ни другие, ни третьи даже и не думали никуда исчезать. Не говоря уже о том, чтобы гореть и плавиться от ненасытного огня.

Последнее означало только одно: Тритон провел на плантации всего лишь час, но уже бредил от мертвой хваткой вцепившегося ему в глотку удушья.

«Но если мне уже так плохо, то… Что же будет дальше? Когда диск Золотого Солнца окончательно займет свой трон!» — от одной только этой мысли весь "белый свет" померк в глазах атлантского жреца. После чего его самосознание свернулось в точку и, начисто утратив собственное "я", забилось в лихорадке ужаса и страха где-то в самых потаенных закоулках естества…

Тритон, точнее то, что прежде таковым себя считало, трусливо вздрогнуло и, полностью лишенное силы Разума и Воли, сконфуженно затрепетало.

Но, как известно, лиха беда начало …

Боль! Острая, как лезвие лабриса, она подкралась к атлантскому жрецу исподтишка, скользнула по челу, ужалила в уста и, более уже не церемонясь, развернулась смертоносной тканью и жадно присосалась к телу чужеземного жреца.

Тритон застыл в оцепенении. Боль затаилась, но все же не ушла.