Свети яро, Колояро

Еретичка послушно поставила на тряпке закорючки. Я ожидал, что она нарисует траву как в летописи, и был слегка разочарован.

— Корень мучницы. Паки же скотина ест, а нам Колояро не велит.

Еретичка только открыла рот, как я грозно сверкнул глазами из-под бровей: не вздумай, мол.

— Баска, — взвесил я бархатистый плод на ладони. — И черновка, — показал на гроздь ягод пальцем, — Опять-таки не велено.

Еретичка смиренно исчеркала тряпку и вопросительно посмотрела на меня. Я степенно кивнул: разрешаю.

— Все-все Колояро не велит?

— Всеблагое не велит, а как же.

— А что тогда можно есть? Что позволено?

— Все мы чада Колояра, — напомнил ей я, — Все под Коловратом ходим, и твари живые, и человеки. Все, что от тварей, то пища наша, а всеблагое не смей.

— А грибы? — прищурилась сектантка.

— А не лукавь! — я наставительно поднял палец, — Грибы на телесе всеблагом растут, а потому для людей непозволительны.

Еретичка пригорюнилась от этих слов и начала молча сгребать сор со стола в подол. Неужто в ереси и грибы едят? Экие безъярники.

❊

— Катамина. — покатал я на языке незнакомое звучание. — Имя-то какое, родовитая что ли?

— Катерина, — поправила меня сектантка.

— Я и говорю, Катирима! Выгнали-то из высокородных? Небось забоялись ереси уж. — с жалостью поглядел я на нее, жуя квашеное мясо.

Отступница заулыбалась.

— Не выгнали, сама ушла. И не высокородные мы, из крестьян.

— Ха! — усмехнулся я. — Из крестьян, как же. Работница-то из тебя… — я оборвал себя.

Она не обиделась.

— Из крестьян прабабушка была.

— А потом что? Знатью стала? — я выскреб миску и отправил в рот последнюю ложку.

— А потом не стало ни знати, ни крестьян, все были равные.

— Эт как? — поперхнулся я.

— Ну вот так. Была рев… большое восстание.

— Светить! А кто за животиной смотрел? Или твари тоже равность обрели?

— Ну почему, — неуверенно сказала сектантка. — Остались животные. И растения. Кажется, сначала они стали общими.

Я неопределенно хмыкнул и встал из-за стола с миской.

❊

— Получается, только сменой религии можно изменить ограничения питания, — думала вслух в темноте сектантка с печи. — У местных уже ферменты, а я не могу есть этот лютефиск, умру от подагры. И цинги заодно.

Вот же неугомонная баба. Упрямая, что твой дык, подумал я, засыпая. Последнее, что я услышал, проваливаясь в сон, были ее слова:

— Придется и правда основать секту.