Книга третья: Лабиринты

Уверен, что и в тех жизнях, что я ещё не вспомнил, происходит тоже самое. Как можно это объяснить при помощи твоей теории нот?

- И в этой тоже? – Игривый тон внезапно сменился, и уже более строгим голосом она продолжила. – Вот послушай. – Дернув одну струну, она тут же дёрнула другую, звуки их слились в один, создав новое звучание. – Слышишь? Они родили нечто совершенно другое. Созвучие, аккорд, называй как хочешь, но так уж получилось, что мы созвучны. Пойдём к Альфреду, он уже заждался.

- А Ганс? – Спросил я, когда мы вышли из зала.

- Что Ганс? – Она шла впереди, и оборачиваться не посчитала нужным.

- Ну мне показалось, что между вами…

- Между нами что? – Тут она остановилась. – Сколько можно сыграть мелодий на одном инструменте?

- Бесконечное множество, конечно же – Ответил я, понимая, что она имеет в виду. – Мне показалось, или ты тогда плакала? Что случилось?

- Ганс со мной с детства. Мы вместе выросли. Но сейчас началась война и он ушёл. Даже не важно, где и против кого он будет сражаться.

Ведь в любой войне главное – вернуться? Ведь так? – В слабом отблеске свечей коридора мне показалось, что глаза у неё заблестели, готовые вот-вот расплакаться.

- Я не знаю. Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы этой войны не было.

- Мы знаем, Генрих.

Глава 17 Привратник. Выход.

Альфред ждал нас в библиотеке. Величественные шкафы, сделанные, вероятно, из дуба, были заполнены Бог знает какими древними книгами и фолиантами. Несомненно, в них была собрана информация, способная отдернуть завесу с секрета о сотворении мира и истории человечества.

Провести в этой комнате несколько лет, было бы мечтой любого историка и просто «пытливого ума». Альфред стоял напротив небольшого портрета, висевшего между шкафов. На портрете была изображена женщина. Одежда и головной убор предположительно относились к средним векам, но вот техника исполнения скорее оставляла впечатление о том, что портрет написан недавно. Возможно, так могли бы писать древние греки, если бы умели пользоваться краской и кистью. Отчего-то у них лучше удавались скульптуры. Они, с поразительной точностью способные выделить каждую мышцу на теле, были не в состоянии нарисовать это.

- Отец. – Оливия оторвала Альфреда от созерцания портрета, и тот обернулся.

- А, вы пришли. Добрый день, Генрих. – Он пожал мне руку и жестом предложил нам присесть за невысокий журнальный столик в углу комнаты.