Дахака

Ладони девушки задрожали, и она их сжала в кулаки, дабы не дать старейшине удовольствия лицезреть ее слабость. Но тот, казалось, был полностью поглощен унижением рабыни... и получал от сего действа нескрываемое наслаждение.

— Ты пропустила четыре моих хлопка, — высокомерно бросил Унташ, — и ты занималась рукоблудием. Я должен наказать тебя.

— Да, господин, — женщина не поднимала головы.

— Завтра на рассвете тебе будут драть уши. По полчаса за каждый пропущенный хлопок. А затем ты будешь ублажать моих стражников.

Всех десятерых. Надеюсь, ты хорошо меня услышала?

— Я поняла, господин. Я приму наказание.

— Хорошо-о-о, — внезапно мягко протянул Унташ, — ты должна воспевать мое милосердие. Ведь я легко могу приказать залить тебе в уши расплавленную медь.

— Я буду воспевать о твоем милосердии, — сухо отчеканила рабыня.

— Прекрасно, — резко оскалился старейшина, — просто превосходно. А теперь — проводи мою почетную гостью в лучшую комнату после моей.

— Я повинуюсь, господин.

Арчита следила за ними, затаив дыхание.

Теперь она мечтала только об одном — выбраться из этого проклятого дома, вскочить на лошадь и уехать отсюда без оглядки. И никогда не возвращаться. Но Унташ продолжал загораживать проход. А разум не позволял ей пустить оружие в ход. Каким бы страшным и омерзительным хозяин дома ни казался, он не выказывал намерений причинить жрице вред.

«Пока».

И Арчита прекрасно осознавала — напади она сейчас, то живой ее отсюда не выпустят.

— Ты ведь не передумала отдохнуть? — холодный вопрос вывел ее из спутанных мыслей и заставил ответить.

— Нет, — прохрипела жрица и, откашлявшись, добавила, — я устала с дороги.

— Тогда, — Унташ вальяжно развел руками, — оцени мое гостеприимство и насладись отдыхом в этом прекрасном дворце.

«Дворце? Он шутит?».

Однако старейшина оставался абсолютно серьезным. И только усмешка продолжала кривить его пухлые губы и уродовать бледное лицо.

— Благодарю, господин Унташ, — кивнула Арчита, продолжая сжимать ладони в кулаки.

Тот, казалось, не расслышал.

Он вновь пронзил рабыню взглядом.

— Оглохла, куча навоза? Или тебе и вправду залить уши медью? Проводи гостью до опочивальни.

— Да, господин.

Рабыня медленно развернулась и поплелась по темному коридору. Она не отрывала взгляда от пола, как и стопы босых ног, издавая глухие шаркающие шлепки. В полной тишине мрачного дома они звучали неприятно и зловеще... но не шли ни в какое сравнение с ухмылкой старейшины. Тот продолжал пожирать жрицу глазами.