Дахака

Но след от топора останется навеки. Девушка надеялась больше никогда не сталкиваться с подобным. Взор старейшины, мучившей свою жертву, напомнил ей о прошлом. О том, что она всеми силами пыталась забыть.

«Не показывай. Не показывай ему свой страх!».

— Что ты сказала?

Арчита вцепилась в подлокотники стула. Ногти заскребли по грубой древесине. Спустя пару секунд девушка смогла взять себя в руки и даже уверенно повторить.

— Прекрати.

Унташ склонил голову вправо и прищурился:

— Она моя рабыня. В моем доме.

И я могу делать с ней... — тут он начал чеканить каждое слово, — все... что... пожелаю!

Арчита промолчала. В глубине души она понимала, что старейшина прав. Каким бы омерзительным и жестоким он ни казался. Под крышей собственного жилища Унташ имеет право на все. А жрица — всего лишь почетная гостья. Девушка невольно смутилась и потупила взор.

Глава селения усмехнулся. Его позабавила реакция Арчиты.

— Но я могу сменить гнев на милость, — внезапно проговорил он, — ведь не такой уж я и изверг, коим могу показаться.

Жрица вскинула голову.

«Он насмехается надо мной?».

— Я могу сменить гнев на милость, — повторил старейшина, — если почтенная гостья попросит за мою рабыню.

Арчита перевела взгляд на женщину. Несмотря на кровь, льющуюся из разбитого носа, та продолжала смотреть на мир глазами, полными пустоты. Будто телесные страдания не приносили ей никаких мук. И только тихие стоны, срывающиеся с губ, опровергали это. Жрицу переполняла жалость к рабыне, смешивающаяся с яростью к Унташу.

Тот словно пытался заставить унижаться перед собой, вымаливая для несчастной прощение.

С трудом выговаривая слова, Арчита молвила:

— Да... я прошу за нее.

— Кто же станет прислуживать нам за этим прекрасным столом? — улыбка хозяина стала шире.

Жрица промолчала, но взгляд не отвела.

— Что же, — протянул Унташ и выпустил волосы рабыни из кулака.

Женщина рухнула на колени, прижав ладони к разбитому лицу.

Старейшина с презрением смотрел на нее сверху вниз:

— Молись за нашу почтенную гостью.

Ведь это она даровала мою милость тебе. А теперь — убирайся прочь. Не оскверняй наш ужин своим присутствием. Мы как-нибудь обслужим себя сами.

— Да, господин, — промычала рабыня, не отводя рук от лица.

— И помни. На рассвете тебя ждет наказание. А теперь — пошла вон!

Последние слова Унташ произнес таким тоном, словно прогонял шелудивого пса.

На дрожащих ногах, женщина поднялась. Держалась неуверенно.