Не тот цвет

Широнг болезненно поморщился — нежный ворс кисти наверняка пострадал от такой грубости. После чего мастер с трудом, помогая себе второй рукой, зачерпнул на палитру светлых оттенков — перо золотого фазана, розового лепестка пиона и даже чистого белого — цвета, который не встречается в природе, а потому никогда не должен использоваться на миниатюре сам по себе, выше слоя скалы.

Широнг недоуменно нахмурился, почувствовав медленно вползающий в душу страх. Учитель сошёл с ума? Слабыми, как у ребёнка, руками, да ещё и такими цветами, он просто уничтожит работу Канга.

Неуверенно и криво замешав пятно оттенков на дощечке, мастер взял в одну руку миниатюру, а в другую — кисть. Два предмета в трясущихся руках гуляли в замысловатом, хаотичном танце, то почти касаясь друг друга, то расходясь снова. Учитель сгорбился. Прищурился. Вдохнул. И в тот же миг его руки окаменели, обретя почти неестественную твёрдость и уверенность.

Тут же игольчато острая кисть метнулась по миниатюре, касаясь поверхности тут и там. Всего несколько секунд продержалась твёрдость рук, но большего и не понадобилось — учитель вдруг расслабился, кисть и статуэтка из его пальцев выпали в бережно подставленные ладони Канга.

Канг высоко поднял фигурку и пронёс её по рядам, показывая ученикам; по его щекам катились слёзы гордости. Широнг пригляделся к работе учителя и не поверил своим глазам: неожиданные, несочетающиеся, возмутительные оттенки белого и жёлтого тронули коричневый, зелёный и чёрный слой леса; но из этого абсурда вдруг возникло ощущение объёма, глубины, чёткости.

Жизни. Словно невидимый свет огладил своими лучами каменный портрет чьей-то дочери, оставив на нём тёплое сияние.

— Это, бесполезные комья заушной шерсти, называется слой солнца, — устало сказал мастер Ваосин. Его узловатые коричневые пальцы, похожие на корни старого лавра, снова дрожали, сжимая потёртую бамбуковую палку-трость.

Вместе со словами учителя к Широнгу пришло понимание. Слоёв леса, как и деревьев, бесчисленное множество. Но слой солнца, как и наше светило, может быть только один.

Именно он своей яркостью вдыхает жизнь в тёмную и тусклую фигурку, как солнце дарит жизнь миру вокруг.

Широнг схватил деревянного генерала и смело зачерпнул на дощечку по капле персикового и лимонного.

Громче стука кистей в чашах только стук палочек в тарелках. Столовая оживала три раза в день на пять минут, не больше — утомлённые ученики опустошали свои миски как дикие гуси; еда проскакивала в желудки, не задерживаясь во рту.