Лабиринт памяти

– То есть, вы считаете себя неким инструментом проведения?

– Я скорее бы сказал, разящим мечом, или роком.

– Или богом?

Смех, в котором нет нервных ноток, потом снова пауза. На этот раз немного длиннее.

– Я не верю в бога. Я думаю, что и вы тоже. Так что вопрос не уместен.

– Отчего же, я как раз верю.

– Не думаю. Человек, который занимается тем, чем занимаетесь вы, просто не может в него верить. Бог и наука, как-то, знаете ли, не вяжется.

– Тем не менее.

– Допустим, вы в него верите, тогда объясните мне, как вся жестокость мира вяжется с милосердием и всепрощением? Или это, как принято говорить сейчас, другое?

– Но ведь того ребенка убил не бог, а вы?

Вот теперь самоуверенность и спокойствие испарились без следа.

Сейчас уже можно было поверить, что перед тобой сидит человек, способный убить.

– Но это он сделал меня таким.

– Кто он? Вы же только что сказали, что бога нет. Так кто создал вас таким? И каким таким? Таким, которому чтобы жить дальше, необходимо убивать? Но я не вижу в вас никаких отличий от других людей.

Может быть, это вы сами придумали собственную уникальность?

Безликий голос, жесткий теперь, звучал из динамиков, но Илья видел вживую того, чей голос сейчас слышался на пленке. Он был красив, какой-то совсем не мужской красотой. Темные как смоль волосы, карие глаза за густыми ресницами, полные чувственные губы и прямой нос. А еще он обладал настолько располагающей улыбкой.

Наверное, именно она помогала ему входить в доверие к людям.

– Но если я самый обычный, то чем вы объясните мои поступки? Разве обычные люди совершают такое?

Ударение на обращении вы, словно у него-то самого объяснение есть. И как быстро он взял себя в руки. Голос снова ровный и спокойный.

– Вы просто ничем не примечательный подонок и извращенец, который не ценит человеческую жизнь.

– А вы считаете, что человеческая жизнь такая уж большая ценность?

– А разве нет?

Снова усмешка.

– Возможно, это зависит от той пользы, которую конкретный человек приносит обществу. Есть ценные экземпляры, а есть такие, которые только обуза для общества.

Ну, надо же, прям философ!

– И вы, надо думать, избавляли общество от таких ненужных людей?

– Именно так.

Ого, санитар планеты!

– Что-то не вяжется с вашей теорией. Владиславу Ярохину было всего девять. Он еще не успел проявить все свои таланты.