Пять минут между жизнью и смертью

Хороша! Еще как хороша! Пускай темно было на улице, и свет уличных фонарей почти не доставал до того места, где они столкнулись нос к носу будто случайно – он все подстроил, увидев, что она идет от проулка к своему подъезду, но он все, что нужно ему было, успел рассмотреть.

Это она! Это его фея! Он мечтал о ней долгими одинокими вечерами и ночами. Грезил о счастье подле нее. Потом, когда у него появилась ее фотография, даже пытался с ней разговаривать. Диалога, правда, не получалось, потому что фея лишь молча улыбалась ему со снимка и не отвечала.

Но он-то, он-то мог говорить с ней хотя бы так.

Сегодня вот решил поговорить с ней лично, без фантазерства всякого, которое уже и раздражать начало. А то как бы чего не вышло. Больно нехорошие дела вокруг нее начали происходить.

Вчера он сам у себя спросил: а не сочиняет ли он? Не накручивает ли себя? Может, с психикой что из-за неразделенных чувств случилось?

Подумал, валяясь в ванне, и решил, что нет – с ним все в норме. Это с ней…

Нет, это вокруг нее что-то не то затевается.

Да и портфель этот покоя не давал. Зачем он только взял его тогда?!

Так, минуточку, минуточку! Не взял бы портфель – не нашел бы ее фотографию. Не нашел бы фотографию – не узнал бы никогда, кто живет в той квартире, которую он на пару с каким-то ухарем обчистил в тот день. И не случись ничего этого, не собирался бы он сейчас на свое первое в жизни свидание.

Нет, конечно, бывали, бывали у него встречи. Но такие все глупые, несуразные. И бабы были такими же глупыми и несуразными.

Им не то что розы, веника драного он никогда не додумался бы принести. С ними все бывало просто до ломоты зубовной. Созванивались, она приходила. Едва ли не с порога раздеваться начинала. Потом, сонно ломаясь на его койке, принималась жеманиться, корчить из себя непонятно кого.

Противно! Он выгонял их тут же, чтобы уже больше никогда с ними не пересекаться.

Его фея была особенной, он это знал. Она была умной, красивой, она никогда не стала бы сразу лезть в кровать, и не стала бы требовать туда чашечку кофе.

Мужчина ведь должен до всего сам дойти, не так ли? И догадаться должен сам, когда натиск усилить, когда ослабить и когда капризам потакать.

Батенин поправил перед зеркалом узел галстука. Сколько ни бился над ним, так и не вышел он большим и объемным. Каким-то он у него получился морщинистым. И край воротника на рубашке он утюгом загладил неправильно. Стрелка на одной брючине уползла куда-то влево.