Лекарство от верности

До этой минуты я никогда не думала, не знала, что могу стоять перед ним в чем мать родила, что могу быть нагой и невинной одновременно.

– Никогда больше не делай этого.

До меня донесся строгий Вовкин голос: «Никогда, нигде и ни с кем». Я покорно качнула головой, дескать, больше не буду, что за проблемы, не волнуйся. И мы вошли в парадное, молча поднялись по лестнице. Истертые ступени казались огромными и высокими, как в далеком детском саду. Все было как тогда, трудное восхождение наверх. В комнате Вовка молча уткнулся мне в грудь.

Я отпрянула. Слишком резкий жест, совсем не театральный, естественный. Вовка глухо застонал от страшной боли. И я вновь прильнула к нему. Как в детстве. Он был для меня самым близким и родным человеком. Его боль – моя боль. Его любовь – моя любовь. Так мы и стояли, пока не пришла мама. Она вошла в комнату без стука. И приняла ситуацию как должное. Мама все поняла, она не стала браниться. Ни одного слова упрека, мама сделала вид, что все происходящее имеет глубокий смысл. Наверное, она уже тогда знала, что безнадежно больна, и боялась оставить меня одну. Она передавала меня с рук на руки. И очень хотела, чтобы эти руки были сильными и надежными.

* * *

Мама умерла неожиданно. Во сне. В воскресенье. Утром. Я проснулась от яркого солнца. Солнечные зайцы ползали по моим щекам. Жарко и душно. И вдруг я зажмурилась от страха, осознав, что мамы больше нет. Она есть, но ее уже нет. Кто-то лежит на кровати, но мамы больше не существует. Наверное, это и есть одиночество.

– Мама? – сказала я тонким голосом.

Мой голос повис в воздухе. Я даже видела его со стороны, он раскачивался из стороны в сторону на легкой и прозрачной паутинке. Голос немного покачался и упал, разбившись вдребезги, осколки разлетелись по комнате.

– Мама-а-а! – но мама не обратила на мой крик никакого внимания. Она лежала неподвижно, не шевелясь. Мама навсегда слилась с вечностью. Я медленно привстала, не глядя на стылую кровать, босиком выбежала в коридор. Соседка стояла под дверью.

Она всегда стояла на этом месте, здесь была ее жизнь, она охраняла нас, как цепной пес, не зная сна и покоя.

– Мама не просыпается, – растерянно пробормотала я, – посмотрите, пожалуйста, что с ней. Я боюсь. Я боюсь! Боюсь-боюсь-боюсь!

Мой пронзительный голос вновь улетел наверх, повис на электрической проводке, видимо, застрял между лампочкой и шнуром. Соседка вздрогнула.

– А ты ее потолкай, потолкай легонечко, вдруг она проснется, – сказала она.