Призрак Оперы. Тайна Желтой комнаты

Если граф, обычно холодный и сдержанный, столь явно выдавал свои чувства, значит он был в ярости. И он действительно был просто разъярен. Он помнил, в каком тревожном состоянии вернулся его брат после того быстрого и таинственного путешествия. Последовавшие за этим объяснения никоим образом не могли успокоить графа, который, желая знать, как ко всему этому относиться, попросил Кристину Даэ о встрече. Однако она осмелилась ответить, что не может принять ни графа, ни его брата. Граф усмотрел в этом отвратительный расчет.

Он не мог простить Кристине страдания, которые она причинила Раулю, а Раулю он не прощал того, что тот страдал из-за Кристины. Ах, зря он заинтересовался тогда этой малышкой, чей недолгий триумф оставался для всех абсолютно непонятным.

«Вот ведь плутовка», – проворчал граф.

И он задумался о том, чего же она хотела… на что надеялась… Она была чиста; говорили, что у нее нет ни друзей, ни хоть какого-нибудь покровителя… этот Ангел Севера, должно быть, весьма хитер!

Рауль, закрыв лицо руками, словно занавесом, скрывавшим детские слезы, думал лишь о письме, полученном им по возвращении в Париж, куда Кристина в спешке, как воровка, уехав из Перроса, прибыла раньше его:

«Мой дорогой бывший дружок, имейте мужество больше меня не видеть, не говорить со мной… если Вы хоть немного меня любите, сделайте это для меня, а я никогда Вас не забуду, дорогой Рауль.

Главное, никогда больше не появляйтесь в моей гримерной. От этого зависит моя жизнь, да и Ваша тоже. Ваша маленькая Кристина».

Грохот раздавшихся аплодисментов означал, что на сцену вышла Карлотта.

Сцена в саду шла своим чередом.

Когда Маргарита допела балладу о Фульском короле, ей была устроена овация, еще одна пришлась на конец арии с драгоценностями.

Маргарита, это не ты.

Все былое пропало.

Да! Чудесный миг наступил,

Королевой ты стала!

Теперь Карлотта была уверена в себе, в своих друзьях, в своем голосе и успехе. Не боясь ничего, Карлотта полностью, с пылом, с воодушевлением, с опьяняющей яростью отдалась пению.

В ее игре не осталось ни доли сдержанности, ни целомудрия. То была уже не Маргарита, а Кармен. Однако от этого аплодисменты лишь усилились, а ее дуэт с Фаустом, казалось, предвещал ей новый успех, но вдруг произошло нечто ужасное.

Фауст преклонил колена:

О позволь, ангел мой, на тебя наглядеться

При блеске звезд ночных.

Глазам не хочется, о поверь,

Оторваться от чудных, от чудных глаз твоих.