Львы Аль-Рассана

После сокрушительного, эхом отозвавшегося по всему миру падения Халифата в Силвенесе пятнадцать лет назад Аль-Рассан постоянно менял союзников, порою несколько раз в год, так как мелкие правители возносились на свои престолы и падали с них с ошеломляющей регулярностью. Столь же неясным было положение на севере, за ничейной землей, где джадиты, правители Вальедо, Руэнды и Халоньи – двое уцелевших сыновей и брат Санчо Толстого, – плели интриги и воевали друг с другом. Джеана давно уже решила, что будет пустой тратой времени пытаться уследить за тем, кто из бывших рабов сел на трон или какой правитель отравил своего брата.

На базарной площади становилось все жарче, по мере того как солнце ползло вверх по голубому небу. Не стоило удивляться: середина лета в Фезане всегда была жаркой. Джеана промокнула лоб платком из муслина и заставила себя сосредоточиться на работе. Медицине ее обучали, медицину она любила, медицина была ее убежищем среди хаоса, связующим звеном между ней и отцом, отныне и до конца жизни.

Первым в очереди робко стоял кожевник, которого она не знала. Вместо флакона он держал в руках щербатый глиняный кувшин. Он положил рядом с ней на стойку грязную монету и виновато сморщил лицо, протягивая ей кувшин.

– Извините, – прошептал он едва слышным в шуме голосом. – Больше у нас ничего подходящего нет. Это моча моего сына. Ему восемь лет. Он нездоров.

Велас из-за ее спины незаметно взял монету; сэр Реццони учил, что для лекаря считается дурным тоном прикасаться к вознаграждению.

«Для этого существуют слуги», – ядовито добавлял он. Он был не только ее первым учителем, но и ее первым любовником, когда она жила и училась вдали от дома, в Батиаре. Он переспал почти со всеми своими ученицами, а также, по слухам, с некоторыми из учеников. У него были жена и три юные дочери, которые его обожали. Сложный, блестящий, сердитый мужчина, сэр Реццони. Но к ней он был по-своему добр из уважения к Исхаку.

Джеана ободряюще улыбнулась кожевнику.

– Не имеет значения, в каком сосуде ты принес мочу. Не извиняйся.

Судя по цвету его кожи, он был джадитом с севера, который жил здесь потому, что в Аль-Рассане имелось больше работы для искусных ремесленников. Вполне возможно, он был новообращенным. Ашариты не требовали перехода в их веру, но бремя налогов для киндатов и джадитов служило большим стимулом, чтобы уверовать в видения Ашара Мудрого в пустыне.