Потерянная

Тощий с достоинством завернулся в одежду, поправляя складки на груди, и пожал плечами.

– Я бы с удовольствием, – проговорил он, не забыв еще раз скользнуть неприятным взглядом по неприкрытым частям моей фигуры. – Но народ не поймет. Не могу же я лишить развлечения изголодавшуюся по зрелищам толпу.

Глаза тощего выжидающе вперились в меня. Взгляд хищный, лицо в морщинах, на голове одуванчиком торчит редкая седина.

Я уставилась вниз, делая вид, что разглядываю куски глины на полу. Тощий мог бы расправиться со мной в один момент.

Оба понимаем – ему нет дела до народных увеселений. Власть удерживает другим способом, значит, надеется что-нибудь выведать.

Мысленно я вознесла молитву неизвестным богам, надеясь, что они и дальше меня не оставят. Затем снова подняла глаза и в упор посмотрела на тощего.

– Могу я узнать, с кем говорю? – спросила я, покосившись на карлика за его спиной.

Нос прихвостня широкий, глаза сально блестят из-под кустистых бровей, губы кривятся в мерзкой улыбочке.

Кожа неестественно желтая, наверное, болеет. А вообще, уродцы обычно умирают в раннем детстве.

Тощий хищно улыбнулся, обнажив белоснежный клык, все больше походя на живого скелета.  Видимо, он единственный в деревне, у кого зубы не проела гниль. От зеленого амулета пахнет примитивной магией. Но ее достаточно, чтобы пришибить меня прямо тут.

Он наклонил голову и вздернул нос.

– Проквас, – обратился он к прихвостню, не сводя с меня взгляд, – объясни нашей удивительной пленнице, с кем  говорит.

Плюгавенький встрепенулся и подскочил к железной решетке. Рот кривится в ехидной  ухмылке, зрачки расширились, все  мысли отражаются на лице карлика, от них становится совсем дурно.

– Ей-ей, мерзкое отродье, – проговорил он скрипучим голосом. – Трепещи, серая! Перед тобой Старейшина Последнего рубежа.

– Рубежа перед чем? – спросила я и глянула на потолочную грязь. Кто-то ловкий умудрился оставить след сапога на побелке.

Плюгавый плюнул себе под ноги.

– Будто ты, ей-ей, не знаешь, – огрызнулся он.

 – Последний рубеж перед вашим, будь он трижды сожжен, лесом!

В голове стало гулко, как в улье, мысли хаотично понеслись в разные стороны.  Нашим лесом? Нашим – значит, эльфийским? Сердце чуть не выпрыгнуло из груди от волнения. Стараясь не выдавать возбуждения, я подняла подбородок и выпрямила спину.

– Знаю, – проговорила я сдержано. – Хотела, чтоб сам признал.

Проквас обиженно завизжал и прыгнул обратно к Старейшине.