Ричард Длинные Руки

– Нет, – прошептал я, – такая красота не может принадлежать Силам Тьмы… Это создано… нет, не Тьмой, не Тьмой! Как и вся красота на свете, телесная или духовная… Как прекрасен этот мир…

Я чувствовал, как душа открывается навстречу этому странному небесному свету, что разлит и в ночи, и в этой тьме, что так же угодна Богу, как и свет солнца. С глазами от восторга произошло что-то странное: я чувствовал, что поднимаюсь над землей, хотя в то же самое время ощущал и хрустящее сено матраса под спиной и боком, и даже острый кончик перышка у щеки, однако восторг вздымал выше, я посмотрел вниз и увидел самого себя, с глупо вытаращенными от восторга глазами и распахнутым в глупой улыбке ртом.

Я счастливо засмеялся, взлетел выше, повернулся вокруг оси, счастливо ощутил, что это мне подвластно, что я или моя душа в состоянии летать, парить, взмывать на крыльях веры, преданности принцессе и этим, везущим кости Тертуллиана…

Я смеялся и летел над землей все быстрее и быстрее, наслаждаясь немыслимым полетом.

Темный лес с освещенными серебряной луной вершинами казался темным морем, из этого мрака торчали глыбы серебра, на полянах кружились искры. Я запоздало понял, что это и есть те эльфы, о которых как-то у костра рассказывал Бернард… но которых он сам не видел.

Хотел вернуться, посмотреть ближе, но впереди внезапно блеснуло. Я несся быстрее любой птицы, быстрее дракона, о которых так любят рассказывать старики, и уже через пару мгновений различил быстро увеличивающийся в размерах мрачный замок из массивных глыб серого камня.

Вблизи он уже не казался блестящим, хотя лунный свет высвечивал до основания: замок на вершине большого каменистого холма. Вокруг замка только камни, ни рва, ни вала…

Замок поворачивался, как игрушечный. Я рассмотрел башенки, мостики, переходы. Темные окна-бойницы смотрели мрачными провалами, только в двух окнах горит свет. Я подлетел ближе, в теле необычная легкость, ни страха, ни удивления, что бывает только во сне, когда ничему не удивляешься, ощущаешь только тихую светлую радость безгрешной души.

Через окно виден только краешек освещенного свечами помещения, ничего ужасного, но бестелесное тело пронизал странный холод. Подсвечники на столе и на стенах массивные, из старой меди, свечи толстые, почему-то черные, на столе два человеческих черепа, в глазницах одного глумливо горят свечи.

За столом мужчина, а второй, стоя спиной к окну, размешивает в широком тигле угли.