Король Камней

Иногда он полагал, что оригинальные способы Талела превращали сердца учеников в козий сыр – ноздреватый, пористый, текущий мутной слезой. Тот сыр, чей запах – удовольствие для знатоков, и вонь для большинства. Искусник Талел был неутомим, орудуя страхом и ужасом, ужасом и страхом. Могилы, откуда несся тихий шепот. Мертвецы, желающие тебя. Крысы с лицами родных и близких. Ласки, от которых выворачивало наизнанку. Пытки, которых ждешь, как праздника. И наступала ночь откровения, когда ученики начинали путать страх с доверием, а ужас с блаженством.

Все в мире теряло краски, кроме извращений, обернувшихся счастьем. Фундаментом они ложились под заново возведенную башню души ученика. Ты становился некромантом, и обратного пути уже не было.

– Не твое дело, – повторил Вазак.

– А вот я все помню до мелочей, – улыбнулся Амброз. – И не смущаюсь говорить об этом вслух. Н'ганга обращался со мной, как с деревом. Ломал ветки, сдирал кору. Мучил жаждой. Строгал, пилил, рубил топором. Копошился древоточцем в стволе.

Долбил клювом дупло за дуплом. Червем грыз мои корни. Не было воспоминания, куда бы не вгрызся Шутник! Он причинял мне боль, и требовал, чтобы я творил чары. «Запоминай! – говорил Н'Ганга. – Запоминай руны и заклинания, пассы и имена! Но в первую очередь запоминай боль и избавление от боли. Восторг, любовь, ненависть. Чувства, которые в тебе. Без них не существует чар…» Знаешь, что он сказал мне однажды?

– Что?

– Вся наша магия – чувственная, сказал он. Это страсть, а может ли страсть быть разумной? Заклинания и пассы – для мага это лишь инструмент.

Способ восстановить в душе сложный, уникальный сплав чувств, который в итоге рождает волшебство. Пережить его заново, и сотворить чудо. Магия – искусство выстроить требовательный всплеск души. А все остальное делает кто-то другой…

– Чистая правда, – мимо воли подтвердил Вазак.

– Пробовал ли ты колдовать всухую, без чувственной подкладки?

– Да.

– И как?

– Никак. Слова и знаки теряют власть. Проще носить воду в решете.

Но стоит мне вернуть мертвеца к жизни…

– Мертвеца?

– Я говорю о чувствах, испытанных мной в дни ученичества. О чувствах, которые сопровождали мой первый опыт пробуждения трупа, или разверзания могилы…

Толстяк содрогнулся. Так содрогается любовник, изливая семя; так дрожит смертник на эшафоте.

– Мертвец восстает в моем сердце, – подвел итог Вазак. – И каждый пасс вновь наливается силой. Помню, Талел водил нас смотреть мистерии храма Митры.