Свет мой, зеркальце…

Звон хрустальной осыпи, падающей на паркет – и кулак, проломив хрупкую преграду, с размаху врезается в живое, податливое, дрожащее от страха…

Без сомнения, все должно было произойти именно так. Ямщик столь отчетливо представил себе все последствия, что даже не сумел толком удивиться, когда его кулак ухнул внутрь зеркала. Он испытал лишь краткое упругое сопротивление, как если бы пробил пленку тяжелой и плотной жидкости; например, ртути, входящей в состав амальгамы. Впрочем, там, в зазеркалье, Ямщика и впрямь ожидало податливое, живое – кулак врезался в скулу двойника, и тот с воем отлетел назад, запоздало вскидывая руки для защиты.

Гаденыш не устоял, с размаху сел на задницу, ткнулся лицом в колени, продолжая орать – и до Ямщика наконец дошло, что орет не двойник, и вообще, все происходит не вполне по плану.

Чуть замешкавшись, он с легкостью выдернул руку из зеркала. Волна давления скользнула вдоль предплечья, от локтя к запястью – и дальше, зацепив до сих пор сжатый кулак.

Поверхность зеркала сомкнулась: без волн, ряби или разбегающихся кругов, как это изображают в третьесортном кино. С превеликой осторожностью, словно опасаясь, что зеркало раскалено, Ямщик тронул его кончиком пальца. Стекло, обычное стекло. Уцелело? Да это подарок судьбы, не иначе! Душераздирающий ор успел к этому времени наполнить квартиру до краев, терзая уши. Ушераздирающий ор?

– Заткнись! Заткнись!!!

Кошачьи вопли метались по комнатам, эхом отдавались в кухне, туалете, коридоре, и Ямщик никак не мог определить, откуда блажит кот.

Слава богу, после второго окрика Арлекин умолк. Сегодня воля Ямщика, если ей удалось принудить к повиновению мохнатого упрямца, была близка к божественной.

– Вставай, – приказал он двойнику. – Я же стою?

Чуть замешкавшись, двойник поднялся на ноги. Влажно хлюпнул носом, утерся тыльной стороной ладони, но лишь размазал кровь по губам и подбородку. Ямщик не помнил, чтобы разбивал двойнику нос, но принял это как факт, не требующий осмысления.

– Потом умоешься. Иди ко мне…

Деревянные раньше, сейчас ноги отражения превратились в вату. Казалось, они волочатся не под двойником, а далеко позади него, загребая и шаркая. Руки, пара вялых водорослей, шевелились – искали, за что бы ухватиться, и не находили. Ямщик даже испытал брезгливую жалость к зеркалышу: непривычное чувство мелькнуло тусклой электрической искрой и кануло в небытие.