Утренний приём пищи по форме номер «ноль»

Перед отбоем нас ждало необычное мероприятие. К нам должна была прийти медсестра и осмотреть нас, раздетых по пояс, на предмет чего-нибудь нездорового. Когда она вошла, мы уже стояли разомкнутым строем на центральном проходе. Она мерила нам температуру электронным термометром и осматривала наши тела. Мы осматривали её. Она даже пахла по-другому: я бы назвал это запахом жизни. Она улыбалась, и лицо её было полно участия.

– Ну что, ребята, жалобы какие-то есть? – спросила она, закончив своё дефиле с градусником.

Мы молчали.

Неловко как-то вот так сразу, хором, сказать «Никак нет». Вдруг у кого-то что-то всё-таки…

– Товарищ сержант, разрешите обратиться из строя, рядовой Голецкий.

Как по команде мы повернули лысые головы и в двадцать пар глаз посмотрели на Голецкого.

– Да, что такое?

– У меня живот болит последнее время. Есть не могу. Тяжело. Всё назад лезет.

Пока медсестра трогала живот Голецкого и спрашивала его о характере болей, мы глотали слюну и завидовали ему, мечтая прямо сейчас, вот в эту секунду оказаться на его месте.

В воздухе пахло спермой. Огромное пахучее белое облако нависло над расположением роты, накрыв нас с головой и спрятав нас всех друг от друга. Сквозь эту туманность вечного стояка путеводной звездой виднелась лишь жопа медички-сержанта. Всё остальное меркло и растворялось. «Какой же мудак! Ну мудак…», – думали мы про Голецкого, полагая, будто он всё это нарочно подстроил, чтобы медсестра потрогала его сначала под рёбрами, а потом у самого низа живота. Но лишь на следующий день мы осознали, что план Голецкого был куда глубже.

– Здесь болит?

– Так точно.

– А здесь?

– Да, так точно.

– Хм… Давай, может, я тебе уголёчку дам? До утра потерпишь? А завтра, если болеть будет, попросишь, чтобы привели ко мне, хорошо?

– Хорошо. Так точно, товарищ сержант.

«Ну мудак!..» – думали мы.

На следующий день осмотр проводил уже капитан Максимушин. Утренний осмотр личного состава – это последнее, что должен был сделать на своём посту ответственный по подразделению.

Дальше он вверял здоровых, бодрых и сытых солдат уже новому ответственному.

– Жалобы есть, товарищи солдаты? – чисто формально спросил Максимушин: жалобы выслушивать он был не намерен.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться из строя, рядовой Голецкий.

– Кто?!?

– Рядовой Голецкий.

– Хуецкий, ёптить! Чё такое?

– Живот болит. Со вчерашнего дня. Не проходит. Есть не могу.

Голецкий действительно за завтраком ничего не съел.