Клад тверских бунтарей

– Козьма!

– Ну? – Мастер оторвался от работы и обернулся к ней. – Что, Любава? Ужинать пора?

– Ты удивишься, Козьма. К нам Емельян явился.

От неожиданности Пурьяк выронил тряпку, которой сбивал с одежды стружку.

– Кто? Брат мой названый?

– Он самый.

– А чего приехал, не сказал?

– Нет. Поздоровался со всеми, спросил, где ты. Я сказала, что в мастерской, сейчас позову, и пришла сюда.

– Странно. Чего надо Емеле? Он один?

– На починке один. Не знаю, есть ли кто в балке или у дороги в кустах.

Пса же мы не держим. Тот почуял бы.

– Не люблю я их. Ладно, ты ступай в избу, накрой там на стол, водки достань. Я у родника обмоюсь, переоденусь и приду.

– Емельян Лане дорогой отрез на сарафан привез, Василию – сапоги, только великоватые.

– Ничего, на вырост. Но ты ступай.

Любава ушла.

Пурьяк дошагал до родника, обмылся по пояс, присел на камень, опустил ноги в ледяную воду. За день они припухли, устали, горели огнем.

«Что привело Емельяна сюда? – раздумывал он.

 – Договора об этом у нас не было. Деньги за товар, взятый с обоза псковских купцов, он мне передал, больше товара от меня не получал. Соскучился? Это вряд ли. Значит, дело ко мне у Емельяна.

Но какое может быть дело у холопа московского боярина? Или тот сам послал его в Тверь с каким-то поручением, а Емеля решил заодно и заглянуть к названому брату? Наверное, так оно и есть».

Козьма не заметил, как застыли ноги. Он вытащил из воды, начал растирать. В мастерской облачился в чистые портки и рубаху.

Как был босиком, так и пошел к избе.

Она была большой, просторной, но бедной. На золото и серебро, спрятанное в тайнике, устроенном в подвале, Козьма Пурьяк мог бы отстроить настоящий дворец. Но он не тратил свое добро, берег, имел на него совсем другие виды.

Гробовых дел мастер вошел в светлицу, широко улыбнулся.

Со скамьи у стола поднялся Горин.

– Козьма! Приветствую тебя.

– Здорово, Емельян.

Названые братья обнялись.

– Каким ветром?.. – спросил Пурьяк.

– Разговор есть, Козьма, но не при всех.

Пурьяк удивился и спросил:

– А все, это кто? Любава, Василий и Лана? Разве они чужие?

– Нет, родные. Я хотел сказать, что есть разговор один на один.

Жена гробовых дел мастера и главаря шайки все поняла. Дети тоже были смышленые, уже взрослые. Они поблагодарили дядьку за подарки и вышли во двор.

– А как же ужин, Емельян?

– Я не задержусь у тебя, Козьма, и поел уже.

– Ничего не понимаю. Объяснись.