Прозаическая триада

А по-настоящему насторожился лишь, когда вылез из трубы в просторную светлую комнату, похожую одновременно на приемную залу и гигантскую кухню. И Сеня по русскому обычаю, приветствуя меня, обнял и трижды, как ненормальный, страстно, едва ли не взасос, поцеловал в губы. А когда я, ошарашенный проявлением его неистовой братской любви, заторопился спросить, что же все-таки произошло, он с готовностью ответил. И этим ответом будто стал бить меня кувалдой по голове, подробно рассказывая, что наш отец в последнее время стал до смерти залюбливать нашу мать.

Да еще вместо слова «залюбливать» буднично употреблял слово нецензурно-бранное. Которое по отношению к родной матери немыслимо употреблять даже в уме. Потому как тогда мне надобно её представлять в воображении уже не как свою мать, а как – чужую грязную женщину. Чего я себе ни при каких обстоятельствах позволить не мог. Однако Сеня, явственно видя, как ошеломили меня его слова, вместо того чтобы заспешить поправиться, снова по охотничьему сощурил глаза. И на этот раз подробно и долго изучающее водил по мне своим ставшим вдруг тяжелым, как у змеи, пронзительным взглядом, в котором только что обильно вспыхивали сполохи искренней радости от встречи со мной. И отстраненно холодно пошевелил узкими побледневшими губами.

– Ну, если ты не веришь мне, родному брату, тогда поговори с матерью сам. Она тебе все расскажет…

Я же и после первого его словесного удара потерял самообладание и способность психически защищаться.

А тут и вовсе пошел у него на поводу и ярко представил себе разговор с матерью о её сексуальных проблемах. Это представление оказалось мне не под силу. Я от него, как от резкого неожиданного удара, сразу погрузился, будто в глубокий нокдаун или сон. И в таком грёзовом состоянии вдруг отчетливо и подробно увидел как бы со стороны свое душевное тело, которое от непомерного потрясения стало медленно распадаться на белые рыхлые куски, напоминающие те, что отваливались от омерзительных болотных рыб. Которых Олег наловил на болоте для закуски. Также подробно и красочно увидел я и душевное тело Сени, а точнее – лишь его остов. Потому как самого тела не было. Только на месте головы в темной пустоте, как в невесомости, шевелились воспаленные, будто от хронического недосыпания, большие, горящие тусклым красным огнем глаза, жадно наблюдавшие за отваливающимися от меня душевными кусками. Это жуткое видение длилось недолго.