Друзья и враги Анатолия Русакова

Теперь оба пытались уцепиться мокрыми руками за лед, и оба скрывались, каждый раз с головой исчезая под водой.

Уже много рук потянулось к ним. Передних удерживали задние. «Дедка за репку, бабка за дедку…»

Анатолий и Глеб очутились на больничных койках. Пришел Иван Игнатьевич. В окна заглядывали воспитанники. «Утопленники» чувствовали себя героями дня.

Глеб через два дня вышел. Анатолий заболел воспалением легких. Потянулись медленные дни болезни.

Наконец к выздоравливающему Анатолию допустили гостей. Он попросил Глеба принести из его тумбочки в спальне толстую тетрадь с разными записями, стихами, изречениями.

Анатолий раскрыл ее и ревниво спросил:

– Читал?

– Я умею хранить тайны! – гордо ответил Глеб и, обиженный, хотел уйти.

Но Анатолий удержал его:

– Давай вместе читать.

Тетрадь открывалась старинной воровской песней о прокуроре, засудившем своего сына вора. Песня кончалась словами: «И снова луной озарился кладбищенский двор, а там уж на свежей могиле рыдает отец-прокурор».

Анатолий усмехнулся.

Ему показалось забавным то, что он записал эту песню. Она звучала жалостливо, а сложили ее те, кто при случае не пожалеет ни чужого, ни самого близкого человека.

Прочел песню «Не видать мне уж больше свободы».

Странно, почему он записал ее, что в ней могло понравиться ему, никогда не воровавшему, желторотому мальчишке? Или привлекли воровские словечки и настроение «отпетости»?

– Любит шпана чувствительные романсы, – сказал Анатолий. – Удивительно, как сочетаются в них свирепая жестокость с сопливой слезливостью.

– И я писал стихи, – смущенно сказал Глеб.

– Правда? – удивился Анатолий. – А ну, прочти.

– Забыл…

– Просьба больного – закон. Не ломайся!

Глеб задумчиво посмотрел на Анатолия, уставился в окно и негромко начал:

Мы вставать разучились рано,

Мы ложились в полуночный час,

Мы забыли, как пахнут травы,

Как в полях колосится рожь…

Он прочел еще несколько стихотворений, устремив глаза в одну точку, нахмурив брови. Было видно, что чтение доставляет ему большое наслаждение.

Последнее стихотворение он закончил так:

Пусть ладони огнем горят,

Но со мною теперь ребята

Словно с другом своим говорят.

– Почему ты не печатаешь стихи в стенгазете?

– Так…

– Что за дурацкий ответ? – И без всякой связи Анатолий спросил: – Ты, говорят, сирота?

Глеб помолчал, потом каким-то хриплым голосом сказал:

– Было так… Отца, а потом и мать арестовали. Вот я и говорю: «сирота».