Неизбежность

Наташа стояла перед ним с бледным лицом, в непонятном пуховом платке и немодном стареньком пальто. Ее глаза, в которые так глубоко заглянул Прошкин не выражали никаких эмоций. Озлобленные собаки, почуяв чужака, неистово рвались с цепей и злобным лаем, переходящим в захлебывающееся рычание, давали понять, что ему нет тут места и он должен немедленно уйти. Лёва, взявшись рукой за покрытый снегом покосившийся забор, который, словно чертой отделял его от когда-то любимой женщины, простоял вот так, не говоря ни слова еще минут пять, после чего глуповато, как ему показалось, улыбнулся и, резко повернувшись, зашагал, по протоптанной в сугробах тропинке, прочь.

Своё такое долгожданное сорокалетие Лев Валентинович Прошкин встретил один, в заснеженном поле, с бутылкой водки в одной руке и замерзшей луковицей в другой. Он встал на колени прямо в сугроб и, подобно маленькому трубачу из рассказа своей бабушки, высоко, словно играя на трубе, закинул руку с бутылкой вверх. Выпил ее залпом, выкинул луковицу далеко в поле и громко запел:

«КРУГОМ ВОЙНА, А ЭТОТ МАЛЕНЬКИЙ,

НАД НИМ СМЕЯЛИСЬ ВСЕ ВРАЧИ.

КУДА ТАКОЙ ГОДИТСЯ МАЛЕНЬКИЙ.

НУ РАЗВЕ ТОЛЬКО В ТРУБАЧИ.

А ЧТО ЕМУ?

ВСЕ НИ ПО ЧЕМ.

НУ ТУБАЧЁМ, ТАК ТРУБАЧЁМ»

Когда-то он пел эту песню в детском хоре, все слова он знал конечно же наизусть, но сейчас он пел по-другому, вкладывая совершенно иной смысл в слова и интонации. Хорошая доза алкоголя ударила в мозг и, пройдя через все его замерзшее тело, мгновенно отпустила. И еще долго, совершенно уже трезвый человек, стоял на коленях на мерзлой и твердой как стекло земле, заметаемый бесконечным снегопадом и, отчаянно выл на луну.

Это был вой одинокого волка, тоска, печаль, безысходность, все было в этом, леденящем кровь звуке. Ему снова не хотелось жить, он хотел умереть прямо вот здесь и сейчас. Чтобы под утро кто-нибудь случайно нашел его бездыханное, обмороженное тело, и сбылись наконец-то слова той самой старой цыганки, которая, когда-то давно напророчила ему конец жизненного пути в день его рождения. Сознание покинуло его и свернувшись калачиком он упал в снег и закрыл глаза.

Бред и сон смешались в одно целое, холод пронизывал до самых костей, отбирая остатки жизни, а память судорожно вытаскивала наружу картинки из прошлого, перемешиваясь с нереальностью. Лёва засыпал, уходя в вечность.

– Ну здравствуй, сержант, – услышал он голос и поднял голову. Перед ним стоял солдат в идеально сидевшей на нем военной форме.