Беда

Разве только одно было по-другому: взошло солнце, и Генри видел, что делается за окном.

И его отец не побрился – такого, подумал Генри, не бывало еще никогда.

Луиза плохо перенесла известие, сказали ему родители. Когда они вернулись домой, она ждала их, держа в руках короткую записку, которую мать оставила для нее на кухне. Они сообщили ей, что случилось. Сказали, что Франклину отняли руку. Что у него отек мозга и врачи стараются лекарствами снизить давление. Что после этого будет проведено более тщательное обследование.

Что надо изо всех сил надеяться на лучшее.

Тут Луиза уронила записку на каменный пол и бросилась наверх, в свою комнату.

Они слышали ее всю ночь, но она так и не открыла им дверь.

Не открыла она ее и утром, когда они уходили.

Мать взяла Генри за плечи и притянула к себе. Он не помнил, когда еще она так крепко его обнимала. И когда еще отец – который снова закрыл глаза и поднял руки к лицу – выглядел таким… пустым – как будто его душа покинула тело, и тело понимало, что она уже никогда не вернется назад.

Так они стояли втроем у изножья кровати, на которой тихо лежал Франклин. Такими их застал отец Бревуд. Так они продолжали стоять, пока он читал псалом: «В день скорби моей ищу Господа; рука моя простерта ночью и не опускается». Но когда он перешел к молитве: «Взгляни на раба твоего, Франклина Смита», – в животе у Генри заурчало. Громко. Потом очень громко.

– Простите, – сказал Генри, когда отец Бревуд закончил.

– Что бы ни случилось, дела мирские всегда требуют внимания, – ответил отец Бревуд.

Генри спустился в больничный кафетерий, чтобы перехватить чего-нибудь на завтрак. Там тоже было тихо, и от вымытого шваброй пола слегка пахло дезинфицирующим средством, точно кого-то стошнило и уборщица старательно устранила последствия. Он взял навощенный пакетик с апельсиновым соком и булочку без начинки – и то и другое, как он и рассчитывал, оказалось абсолютно безвкусным. Он откусывал булку маленькими кусочками и ел медленно.

Спешить некуда, думал он: в палате наверху все равно ничего не изменится, хотя он не пожалел бы чего угодно, чтобы все опять стало так, как было до его дня рожденья.

Но он ошибался.

Генри понял это, как только открылись двери лифта и он ступил в коридор на этаже, где лежал его брат. Мимо него промчался врач в белом халате, а на посту дежурной сестры никого не было. Генри бегом кинулся к палате и, повернув за угол, увидел родителей.