Цугцванг

Я тихо отошла на шаг, чтобы опять не быть пойманной за таким постыдным делом.

В груди заклокотала тревога. Как они за три дня в замке сумели узнать какую-то тайну? Как они сумели проникнуть в закрытый отдел? На его границе стоит мощное запретительное заклятье, доступ к книгам есть только у Мортиуса и некоторых приближенных педагогов. Я сильно сомневалась, что директор позволил им зайти туда, так что оставалось понять, как именно им удалось обойти защиту.

Я быстро спускалась вниз по винтовой лестнице, совершенно погруженная в собственные размышления.

Я толкнула тяжелую деревянную дверь и вышла в пустынный коридор. У меня давно выработалась совершенно странная привычка тщательно запоминать все свои маршруты. Я держала в голове количество сделанных шагов, температуру воздуха, освещение, фактуру дерева и небольшие узоры на оконных рамах. Я знала замок наизусть, но все равно оставались уголки, в которые я не могла пробраться. Поэтому меня злило, что кому-то это далось так быстро. С другой стороны, хорошо, что это получилось у людей, которые относятся ко мне благосклонно и готовы делиться со мной добытыми крупицами знаний. Я поморщилась. А уверена ли я, что Шон с Себастьяном имеют благие намерения?

Они появились из ниоткуда, припорошенные пеплом войны, пропитанные дымом погребальных костров. Мрачные, загадочные, нелюдимые, неловкие и совершенно не вписывающиеся в атмосферу академии. Оба парня мало заботились об учебной программе, рассматривали происходящее как некую паузу, за которую они могут набрать сил.

Но что они собираются делать после? Как будут противостоять охотникам?

Я понимала планы Мортиуса: впустить в замок как можно больше колдунов и ждать. Прятаться. Ускользать от кровопролитных сражений, от объятий смерти. Ведьмы ведь живут в разы дольше простых людей. Поколения сменятся и мы вновь сможем вернуться в обычный мир.

Я понимала, что думаю так лишь потому, что ни разу не видела этот самый «обычный мир». Для меня он был старыми словами в библиотечных книгах, рисунками в альбомах и тлеющими воспоминаниями в давно забытых дневниках мертвецов.

Для Себастьяна с Шоном обычный мир был домом, которого их лишили. Варварски отняли все: семью, жизнь, право выбора, юношество. Боролась бы я за свой дом? Боролась ли бы я за себя? Не знаю. Не представляю. Хочется верить, что ответ был бы да. Есть в этой вере, в этой слепой, уничтожающей вере, что-то романтическое, героическое и завораживающее. Трагедия привлекательна.