Пушкин в Голутвине. Герой не своего романа

У меня удар на девяносто один процент поставлен.

– Да, парни, а мы все-таки круто по мордам отхватили, – Павлик провел ладонью по лицу, размазывая кровь.

– Круче не бывает, – согласился Колян. – Будут знать, как с нами связываться.

– Радик, может, расскажешь, чего ты на столбе забыл?

– Да я это… – Радик запнулся.

– От футбольных фанатов прятался?

– Ну да, как же, – Радик усмехнулся. – Это им меня бояться надо, а не мне их. А на столб я залез, чтобы оглядеться. Тут толпа такая была – одни шкафы, ничего за спинами не видно.

– И что же ты хотел разглядеть?

– Вот вы пристали со своим «что где когда», – фыркнул Радик. – Не помню я, пьяный был. Вообще не знаю, как здесь оказался.

– Хочешь конфету? – я протянул Радику найденные мятные пастилки.

– Нет, – ответил Радик. – Я бы лучше выпил чего-нибудь.

15

– Боже, что случилось? – ахнула мама, увидев меня.

– А что? – я подошел к зеркалу. Вид у меня был действительно неважный – лицо в грязи и запекшейся крови, с разбитым носом и губами, ставшими пухлыми как у Радика.

 – Ничего страшного, мам. Я просто в секцию бокса записался.

– Ты меня дурой считаешь. А я и есть дура, если так тебя воспитала, – мама заплакала.

– Правда, ничего страшного. Хулиганы поколотили, с кем не бывает.

– А если бы это наркоманы были? Если бы они тебя убили?

– Ну не убили же, – ответил я. Ответ на вопрос, что было бы, если меня убили, был очевиден – я бы умер. Но мама, похоже, считала иначе. Словно моя смерть стала бы моим же непростительным преступлением против нее.

– Иди, умойся, ужин на столе, – мама, всхлипывая, ушла на кухню.

После умывания и ужина я стал выглядеть немного лучше. Ребра ныли, но вполне терпимо. Мое тело оказалось довольно прочным. Может быть, это ему не хотелось умирать, а не мне? Легко понять, что организм, родившийся живым, не желает менять свой статус в ущерб стабильности какого-никакого существования. Организму, привыкшему делить свои клетки и разрастаться, должно быть трудно представить, каково это – разлагаться и уходить в прах, оставляя вместо себя неприхотливые кости.

Но почему для одного организма гибель другого организма может быть настолько труднопереносимой? Ранит ли мышь смерть ее родителей, детей или каких-то других мышей? Пока люди не овладели мышиной речью, едва ли удастся узнать точный ответ на этот вопрос. Но, так или иначе, смерть ближних не приводит мышей к депрессии, потере аппетита или суициду.