Поспеши, смерть!

Дик, ехавший во второй машине с миссис Брэдли, Гелертом, Стюартом и Айвором, предложил поменяться местами, но сэр Рудри отказался покинуть неудобное место даже по предложению собственной дочери. Поэтому он все больше и больше раздражался из-за постоянной тряски, вызванной ухабами на узкой дороге между бедными оливковыми садами и безликими пастбищами, по которой шла машина. Но Александр Карри, подозревая, что возможна и иная причина раздражительности, был внимателен и бдителен.

К счастью, поездка была недолгой. Машина резко свернула вправо, подпрыгнула сильнее прежнего и остановилась у каких-то деревьев.

Величественный театр с его пятьюдесятью пятью рядами сидений сохранился почти идеально. Мальчики немедленно предложили бежать наперегонки наверх, Гелерт сел в средних рядах, погрузился в греческую трагедию и добросовестно читал ее минут двадцать. Даже сэр Рудри, для которого театр интереса не представлял, велел Миган, Кэтлин и Дику спуститься в аудиториум, а сам встал в круге внизу и трубным голосом продекламировал оду Пиндара – проверить, правду ли ему рассказывали об акустике этого места.

– Дик, теперь ты! – позвал он, закончив чтение.

Дик, в солнечных очках поверх обычных, тревожно обернулся к Миган:

– В смысле, вы не будете возражать, если я попробую? Говорят, что акустика здесь неподражаемая. В любом греческом театре она хороша, конечно, но тут…

– Давайте, вы уже большой мальчик, – ответила Миган, прислоняясь спиной к камню скамей и вытягивая ноги.

Вокруг театра на небольших холмах росли деревья. Серели на коричневатом дерне гладко обтесанные каменные блоки. Ясное небо, перерезаемое ветвями, было глубоким и синим, солнце освещало пористый камень и блестело на шляпе Дика, пока он спускался по пологим разбитым ступеням к каменному кругу.

– Бедный мальчик, – сказала Кэтлин, затеняя глаза рукой и глядя ему вслед. – Почему ты его не избавишь от мучений?

– Одна причина – в том, что он еще не сказал ничего определенного.

– Вот как? – сказала Кэтлин. Это откровенное признание, видимо, было для нее слегка неожиданным, и вежливость, унаследованная от предков, заявила о себе, заставив принять смущенный вид. – Я думала… извини. Понимаю.

– Вряд ли, – возразила Миган жизнерадостно. – Не уверена, что сама понимаю. Полагаю, это материнский инстинкт меня к нему тянет, к бедняжечке.