Пьяный сон

Донельзя медленно протащились следующие двадцать минут – и зал начали заполнять люди, как муравьи муравейник: полиция, медики, учебный состав и студенты, постепенно выползавшие из коридорной глубины по мере усиливавшегося шума.

Фэлиса стошнило на месте. Он, кажется, воспринял убийство близко к сердцу, хотя, по его заверениям, никогда не перекидывался с Моной даже парой слов. Мэрион принес ему воды и отошел с ним в сторону, хотя глаза его, изучающие и холодные, не покидали тело. Мортимер следил за Диланом, но тот, в свою очередь, взглядом метался по телу, так же, как и Мэрион, анализируя и изучая, но проделывая это для других целей.

Софи слышно не было, а Джойс стояла рядом с Мэрионом, не решаясь подойти ближе, однако не сумев побороть любопытство и изредка поглядывая в ту же сторону.

Тогдашняя церковная тишина, святая тишина, сменилась воем сирен, огнями, потоком громких голосов и мнительными взглядами – все смешалось в один шум; слухи о причастности шестерки расползлись быстрее, чем змеи. «С вами разберемся потом», – объявил им мистер Беннет, ректор, глухим, снисходительным голосом, пробежавшись глазами, скрытыми за пенсне, по каждому из них.

Дилан знал, что их могли просто бросить на произвол судьбы, не выясняя их причастность – как делали в любом случае и со всеми в этом месте, – но он быстро заметил чужой пристальный взгляд на своем лице (то, как выяснилось потом, был прибывший позже всех детектив) и понял, что отныне эти глаза будут ходить за ним по пятам.

Специально обученные люди вынюхивали зацепки лучше собак, оградили здание, работали по уставу.

Кто-то из вышестоящих закурил прямо над телом, и тогда принялись расчищать местность и выгонять студентов в жилые корпуса. Когда Дилан покидал зал, там воняло кровью и дорогим табаком.

Мэрион предложил пойти к нему. И несчастная шестерка оказалась в такой же тишине, только в пространстве поменьше. В коридоре, отделенным от комнаты закрытой дверью, слышались разговоры, нередко крики и звук тяжелых шагов. Со стола, аккуратно усеянного учебниками, доносился аромат потушенной в кружке с травяным чаем сигареты; дым тонкой струей окутывал комнату, пробираясь от Мортимера к Дилану – и дальше, по кругу, связывая друзей полупрозрачной нитью.

Находиться здесь было тяжело; для кого-то именно потому, что он не привык оставаться наедине с кровавыми картинами перед глазами, для других – потому, что беготня заняла бы хоть какое-то время, потраченное в тишину, неизвестность будущего и непонятность настоящего.