Лебединая песнь

Заметил юноша впервые, что выглядела женщина устало, морщинки залегли у глаз – мелкие, как трещинки на глазури пифоса, руки загрубели от труда, а несколько волосков – нет, не искрятся в свете дня, – то след седины и незаметно подкрадывающейся старости, которую ни один бог в полной мере не познает. – Не первый ты, не последний такой, дорогой Фаэтон.

– Зевс, значит, – Юноша замер и посмотрел на чистейшие небеса, боясь, что одним таким предположением разгневает владыку Олимпа, – заставил отца взяться за правление небесной колесницей?!

Произнес и встал изваянием.

Но небо не переменилось, а солнце – как висело над ними, так и осталось прежним. Нет дела богам до речей какого-то мальчишки, до его терзаний и предположений!

– То не наказание, – поспешила вставить Климена, – а честь. Как не богу света подменить древнего и великого Гелиоса, что тысячи жизней богов и тысячи тысяч жизней людских, вел колесницу каждодневно по двенадцать часов, чтоб произрастала в пропитание зелень, чтоб все трудились и творили, возводили храмы, дома и города, радовались теплу… А иначе, представь, жили бы мы в вечной мгле!

– И пусть так! – вскричал юноша, уже не боясь ни гневливых богов, ни того, что подумает о нем матушка.

 – Тошно мне видеть сей свет! И как отец насмехается над нами!

Тронуло брошенное сыном лишь Климену. Аполлон дальше вел колесницу Гелиоса, слова сына до него и не долетели.

– Попроси прощения у отца и богов.

Таким поведением ты не сыщешь ни внимания, ни благосклонности. Вон и народ смотрит на нас – чего подумают?

– Не стану просить. И пусть глядят зеваки – мне дела нет! – Фаэтон не слыл спесивым, но тут заартачился – уж пением и плясками не привлечь отца. – Он ночью-то чем занят? Уж за столько лет не мог он поменяться хоть на разок с кем-нибудь, чтобы навестить нас?!

– Так каждый день он навещает нас! Даже если Владыка Грома и Молний вместе с Ветрами и гиадами творят непогоду, лучезарный свет Феба все одно возьмет и достигнет тверди земной, скользнет по твоей щеке, пока еще спишь…

– Понял я, что ты хочешь донести! – Юноша запыхтел.

Да, это так, но досада мешала гласу рассудка принять материнские доводы. – Только витиеватыми словами ничего не поправить! Отчего он не хочет спуститься к нам в облике смертного, музыканта и певца Феба?! Которого ты, между прочим, знала, да, всего три дня, а я – нет.