Лебединая песнь

“Глупые!” – Парень отходил от них прочь и кричал уже вслух: – К трапезе вечерней опоздаем! Матушка станет браниться!

Но все знали, что добрее женщины нет. Никого Климена не наругает.

– Глупости! Мама наша добрая! Ух-ху!

– Ух-ху! Ух-ху! Ху!

– Не гневливая! Кар-кар!

– Давай с нами! Ух! Кар! Фьюр!

Фаэтон лишь махал на них рукой, вздыхал и шел скорее, – благо, ноги крепкие, быстрые.

А отчим с сестрами – накаркавшись и наухавшись, спугнув саму Гекату, – топали за ним да распевали новые песенки.

***

Климена говорила, что на одном праздновании, пятнадцать лет назад, встретила обворожительного мужчину, назвавшегося Фебом. Он обратил внимание на ее голос, стихи и песни, как пальцы умело ласкают струны, а дыхание, едва зарождающееся в груди, дает чистейший звук.

– И сам он оказался умел в музицировании и пении, стихах и рисунке! Такого спутника я и искала всю жизнь, мечтала о таком, – пусть даже не супруге, а знакомце… Мы говорили, пели и пили, а еще танцевали… Целый город позабыл обо всем на три дня и три ночи – все предались материям высшим! Тогда-то и появились в изобилии всевозможные произведения – поэмы и стихи, комедии и трагедии, песни и музыка, статуи и фрески! Музы благоволили творцам! И нам с Фебом.

Так в моем разумении и выглядит пир на горе Олимп, акт творения! И тут чудо свершилось в мире смертном. О, это не передать ни словом, ни звуком, ни танцем! И после, когда праздник завершился, упали мы с Фебом на ложе, но не от усталости, а от любви. В тот день ты и появился в моем чреве.

– А потом он ушел, – напомнил Фаэтон, но даже такие слова – полные обиды, прогорклые, как порченая смоква, черные и горькие, как больная желчь – не трогали и не сердили мать.

– Тому есть причина, сын, – ответила она спокойно.

– Так расскажи! – заголосил он, не ожидая от себя подобного. К тому же, голос у него надломился – звучал то гулко, то хрипло, а вот сквозь взрослую мужественность проскальзывали высокие нотки – одним словом, не нравился ему собственный глас – звучал мерзко, слух не ласкал Фаэтону, куда уж там Аполлону – только каркать и оставалось! – Или это тайна?! Не желаю более слушать песен! Ни стихов, ни поэм! Красивых и складных речей не хочу! – И собрался бежать прочь.

– Против слова отца и Царя Над Всеми даже бог бессилен, мой милый. – Мать вздохнула, опустив плечи.