Сиракана. Книга 1. Семеро

– Я императрица, – раздался слабый голос с намёком на возмущение.

– Ты глупая баба, которая никак не может разрешиться от беременности!

К удовлетворению Сорши, карие глаза её подопечной загорелись от гнева, на миг стерев с лица боль. Кровь высокородных патрициев, текущая по её жилам, подавила, как и надеялась сиделка, страх и отчаяние, придав новые силы для борьбы. Сорша склонилась к самому лицу своей подопечной. Когтистая лапа нежно погладила её по чёрным волосам, так, наверное, дикий зверь мог бы гладить своего детёныша.

– Сражайся, девочка, – мягко проговорила торуг. – Борись!

Стоны возобновились. Лицо императрицы сильно напряглось. Через минуту очередной женский крик сменился ещё одним, сразу сменившимся плачем. Взяв в руки окровавленный кричащий комок, Сорша резким движением когтистой лапы перерезала пуповину и, завернув мальчика в остатки алого шёлка, показала матери.

– Тиберий, – прошептала та усталыми губами. Потянувшаяся было к младенцу, рука женщины бессильно упала, глаза императрицы закрылись.

Сорша завыла. Звериный вой, полный боли и отчаяния, прорвался сквозь шум дождя, уносясь в ночь.

И ночь ответила. Протяжный рык, чуждый всему живому, разорвал её на тысячу частей. Даже сквозь дождь чувствуя на лице струйки холодного пота, Марий обернулся. От клубящегося тумана отделилось несколько теней, заметных даже на его фоне. Всё больше удлиняясь и обретая звериные черты, они постепенно приближались к колеснице и сопровождавшим её людям.

Рык повторился. Раскалённым ножом проникая в сознание, он, казалось, уничтожал последние остатки разума, оставляя лишь животный страх добычи перед хищником. Обезумевшие от страха лошади, встав на дыбы, сбросили с себя не успевших среагировать всадников и скрылись в ночном лесу. Запряженные в карету кони неимоверным усилием разорвали хомут и протащили возницу по земле, пока его мёртвые пальцы не выпустили поводья. Марий, единственный, не выпустивший поводья своего коня, первым делом заглянул в карету.

Сидящая у тела мёртвой императрицы равнодушная ко всему вокруг, торуг раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к груди завёрнутого в тряпьё, хнычущего младенца. Марий размышлял лишь несколько секунд. Не позволяя резко нахлынувшим горю и отчаянию взять над собой контроль, он быстро снял с шеи медальон на серебряной цепи и быстро обернулся к сиделке.

– Сорша, – позвал Марий. Та даже не обернулась.