Питомцы апокалипсиса

Пожав плечами, Мана сказала:

– Тысяча и одна ночь. Шахерезада.

Над ней тут же подтрунил Рауль Динь-Динь, белокурый парень на год старше нас с Маной и полгода уже как гуляющий по проспектам солнечного Марселя:

– Это потому что ты каждую ночь уговариваешь Дарсиса жениться на тебе?

Темно-карие, почти черные глаза Маны сверкнули, но, подумав, наша валькирия из латиноамериканского гетто решила не делать отбивную из шутника-француза:

– Не угадал, жабоед. Своими рассказами Шахерезада излечила царя Шахияра от безумия.

Мы тоже помогаем нашим партнерам держаться.

– Золушка, – заявила Никсия. – Каждый год мы трудимся как пчелки, а потом надеваем прекрасные наряды и идем на танцы.

Рауль замахал руками.

– Да какая, ау диабле! – к черту, еще Золушка? Как пчелка ты разве что только кружишься на каруселях в парке. Что совсем не видите? – и сделал внушительную паузу. – Питер Пэн и потерянные мальчики! Люмен – вылитая Нетландия.

Почти одновременно все девочки загудели и закачали головами.

– Ну уж нет, – бросила Сильвия, темно-русая вечно румяная американка.

 – Там была всего одна герл, девочка Венди.

– Еще фея Динь-Динь, – вставил Рауль.

– Я соглашусь, что мы в Нетландии, – засмеялась Мана, – если Рауль будет Динь-Динь.

Если девчонки и могут по-настоящему сдружиться между собой, то только чтобы уделать общего врага. Ну, или обсудить новые серии «Клуб Винкс». По сестре знал. Так что до самой отправки на Землю бедный Рауль оставался Динь-Динь, несмотря на его протесты.

Я перешагнул дотянувшуюся до тропинки ветку тяждерева – тонкая кривая палочка насквозь продавила под собой асфальт, под асфальтом землю.

Эксперименты ананси настолько утяжелили древесину тяждеревьев, что сама планета их с трудом держала.

Пройдя по тропинке, я свернул в узкую щель между корпусами Центра. Темная артерия прохода вела вглубь бетонного лабиринта. Шел боком.

У третьего корпуса меня ошпарил кипяток страха. Чужого страха.

Я не остановился, только уперся плечами в стены, чтобы не упасть.

Серый вектор чужого страха указывал дорогу. И душил во мне жизнь.

У пятого корпуса рубашка на моих плечах стерлась об шершавые стены до дыр, кожа – до крови, разум – до собственного страха. Воздуха не хватало, словно трахею закупорила пробка. Чужая слабость била в голову. В грудь. В сердце. Как вирус поражала все органы.

Ты продвигаешься, продвигаешься целую вечность – и никогда не выбираешься из темного лаза. Твои пустые легкие просто взрываются прежде.