Выстрел по солнцу. Часть первая

Имя Слава, значит, и должен быть славным. Так мне взрослые втолковывали, когда я лениться начинал. Дома, в школе, на тренировках. Я имя свое возненавидел, честное слово, – неожиданная грусть мелькнула в его признании, и перепад в настроении этого большого сильного человека будто убавил яркость в комнате.

Почти физически Ленский почувствовал, как потускнел, съежился праздник. Жалость, грусть сдавили сердце.

– Ты чего расклеился, брат? – он подпустил бодрости в голос. – К имени вдруг прицепился. Или поменять решил на старости лет?

– Да ты не обращай внимания! – Силич сконфужено поежился.

 – Просто, понимаешь, погода сегодня такая, грустится с самого утра… Навалилось что-то, воспоминания разные ненужные в голову лезут. Не поверишь – весь день выпить хочется!

– Так и выпил бы! – Ленский улыбнулся.

– Не могу, на службе – не могу, хоть убей! И потом, кто б тебя спасал, если б я захмелел? – он шутливо погрозил пальцем. – Ну, так что? За меня?

– За тебя, дорогой! – Ленский привстал с кресла, протянул навстречу бокал.

Коньяк слегка отдавал орехом, приятно обволакивал нёбо. Один за другим, Ленский сделал несколько глотков, и ласковое тепло побежало по телу, стало спокойно и уютно.

– Ну, как? – Силич замер, ожидая похвалы. – Нравится? Ты же знаешь, хороший коньяк – моя слабость.

– Да-а, – Ленский хитро сощурил глаза, – а в клубе сегодня коньячок классом пониже был.

– Ну, скажешь тоже, – моментально возмутился его собеседник, – с какой это стати мне столетние коньяки разным проходимцам выставлять?

– Спасибо тебе, дружище, – Ленский смиренно склонил голову, и Силич рассмеялся.

– Ленский, ты неисправим! Я ж не тебя в виду имел! А ну тебя к черту, иезуит чертов! Все-то у тебя с вывертом, вечно ты меня на слове ловишь! Ну, не оратор я, не Цицерон! Кстати, может, оно и к лучшему. Знаешь, как Цицерон жизнь закончил? Ему, брат, голову отрубили. Так то! А все почему? Потому что на язык невоздержан был!

– Какая ужасная, но поучительная судьба!

— Многоречивость увлекает за пределы осторожности, – выговорил Силич, подняв вверх указательный палец.

 – А это Талейран сказал когда-то, а, ведь, у кого, у кого, а у него с языком все в порядке было. Может быть, поэтому и голову сохранил. А вот патрон его, Наполеон, не послушал мудреца и лишился империи, что, надо признаться, даже похуже, чем просто головы. И снова тот же Талейран отличился. «Избыток ума равен его недостатку» – его приговор.