Мусорные хроники

Щас только Коляна пристрелишь, и вообще больше ни о чём можешь не думать.

– Нравится мне твоя позиция. Ничего не знаю, ничего не слышу и моя хата с краю.

– Да, с краю. Только потому я до сорока годков и дожил. А ты так молодым и помрёшь. Уж не знаю, чем ты раньше занимался, но вчера ты вляпался по уши. Я за всю жизнь столько дури не сотворил, сколько ты всего за один день.

– То есть ты не хочешь, чтобы я Коляна убивал?

– Хотеть-то я много чего хочу, да и тыща дюпонов на дороге не валяется. Вот только кается мне, что не ты его, а он тебя пристрелит, как пса шелудивого.

– Ты думал, что меня и к Зафару не пустят.

– Думал, думал. Но теперь уверен. Я тогда может и обшибся, но дважды не обшибался никто из моей семьи.

– Всё когда-нибудь случается в первый раз.

Горбун злобно сверкнул глазами, но выдать очередную порцию брюзжания не успел. Вдалеке, быстро приближаясь, заурчал автобус. Когда он вывернул из-за кучи, полоснув по нам яркими лучами фар, и, вальяжно покачивая кузовом, подъехал, я едва сдерживался, чтобы не засмеяться.

Таких колымаг я не видел никогда. По форме похожая на буханку, вся в жестяных заплатках и с окнами через одно заделанными фанерой. На каждой неровности автобус принимался танцевать что-то среднее между чечёткой и брейкдансом, а так как вся дорога только из неровностей и состояла, танец не прекращался ни на секунду.

– И ты уверен, что ЭТО доедет до Скалки? – недоверчиво спросил я, наблюдая за попытками горбуна влезть в салон.

– Влезет! Тьфу, заговорил.

Доедет! Помоги лучше мне подняться.

Прикасаться к нему мне совсем не хотелось, но иначе посадка могла затянуться, так что я всё же решил ускорить процесс.

К счастью внутри свободных мест было более чем достаточно. Всего четыре пассажира, не считая нас, и те рассредоточились друг от друга как можно дальше.

А за рулём сидел болезненного вида тип. С красными, будто от аллергии, глазами, в просаленной майке-алкоголичке на щуплом теле, а на голове – дырявая кепка с половиной козырька.

Он тощими руками обхватывал огромный руль, и это выглядело настолько комично, что я предпочёл больше в его сторону не смотреть, боясь надорвать живот от смеха.

Горбун устроился возле окна, покрытого бесчисленными трещинами и сколами, и уставился на проплывающие мимо мусорные кучи. На лице его отразилось такое счастье, что мне аж завидно стало. Я не мог понять, что в этих помоях есть прекрасного, а в темноте всё и вовсе казалось одинаковым.