Крестные братья

Как-никак он был настоящим вором в законе. И не покупал это звание, а заслужил делами, как и сидевший рядом с ним Бес.

– Да все хотел от тебя тост услышать, – пожал плечами Кесарев, – да, наверное, придется теперь самому произносить. Поймут? – насмешливо кивнул он в сторону окружавших их красных и зеленых пиджаков.

– Поймут! – нахмурился услышавший в упреке Беса еще один намек на старую гвардию и решивший спустить на тормозах свой прокол Крест.

– А теперь, – поднялся Бес, – выпьем за тех, кто там – не дай Бог нам!

Все дружно выпили.

После четвертой рюмки Крест стал больше похож на прежнего Олега Горелова, которого так хорошо узнал Кесарев еще много лет назад в камере «Матросски».

Оттаял и сам Бес и с удовольствием вспоминал и «дела давно минувших дней», и «лица, давно позабытые»… Как бы там ни было, Крест тоже был частью его молодости.

К концу вечера Крест проникся симпатией к старому корешу настолько, что на личном «вольво» подвез его до дома. И даже обещал заехать за ним завтра по дороге на кладбище.

Ему и на самом деле было по дороге, поскольку жил он на Большой Черкизовской.

И Бесу сейчас было уже все равно, было ли это игрой или Крест поддался настроению. Главное, он, Кесарев, играл белым цветом и инициатива была на его стороне.

И Крест заехал за ним вместе со своим советником Семеном Корнеевым по кличке Сухой. Без пятнадцати два они были уже на Ваганьковском.

Давно отвыкший удивляться чему-нибудь, Бес с изумлением смотрел на это театрализованное представление.

Можно было подумать, что хоронят известного писателя: цветы, венки, траурные ленты… И машины, машины, машины…

Интересно, знают ли церковники, кого отпевают? Впрочем, им-то какая разница? За деньги они отпоют, если понадобится, и самого черта.

Глядя на заплаканную вдову и мать убитого им Мореного, Бес не испытывал ни малейшего сожаления. Как и раскаяния. Ведь, по сути дела, это не Мореного, а его, Беса, должны были бы сейчас хоронить. Правда, без цветов и отпевания.

Да и слез тоже, наверное, не было бы.

Все сделано по справедливости. У него отняли восемь лет жизни, а потом захотели отнять и саму жизнь. Ничего не поделаешь, угол отражения всегда равен углу падения…

Удивила его и «братва». Узнавать его, конечно, узнавали, но вот особого восторга он что-то ни у кого не заметил. Ну, привет, ну, освободился, ну, вот такие у нас дела. И все… Дальше как отрезано. Ни поговорить по душам, ни помочь никто не предложил.