Необратимые искажения

Он повернулся, не отводя взгляда от пёстрого Глаза, и спросил:

– Ты хоть что-нибудь понимаешь? Что это вообще?

Ари помолчала, прежде чем ответить.

– Не знаю. Но клетка очень непростая. Настолько непростая, что…

– Грифон! – гаркнуло существо, на этот раз грубым мужским голосом. – Грифон-альбинос! Каждый свой – чужой. Так, девочка? И помнится тебе, и колется. Как убивала, убивала, да не убила, а страхом память затопила. Чёрная… глухая… клякса?

Пуэри затаила дыхание – Гвин заметил, потому что смотрел то на неё, то на Глаз.

Тот чуть покачивался, будто существо находилось в трансе.

– Говори, что ты такое, – в полный голос потребовала Ари, словно выдавливая из себя слова. – Говори!

– Смотри-ите, смотри-ите! – протянуло существо визгливым детским альтом. – Он придёт, и вы сгорите. Не будет вам хорошего конца. Девчонке жить-не пережить, мальчишке до смерти тужить. Ничего Ему не объяснишь – Он лучше знает! Отец отвергнутых детей. Живы иль не живы, а страдать придётся, ой придётся!

– Слушай, ты! – вдруг выкрикнул Гвин, чувствуя, как трясутся губы.

 – Ты у меня сейчас пострадаешь! Возьму и…

– Не возьмёшь, – уронило существо голосом Гвина, наведя на него мельтешение радужек. – Мёртвый ты. А во сне Его – живой. Когда миг настанет, умрёшь – и выживешь, спасёшь – и погубишь. Так какой это раз? Третий ли? Первый ли? Четвёртый? Последнего не хватит, как всегда. Демон нечистый – мальчик плечистый! Скоро, скоро будет тебе много еды. Ох и утолишь ты Голод! Ох и насладишься!

И по подземелью прокатился звучный смех, не перемежающийся вдохами.

А ещё снова зазвучало: тук, тук-тук, тук. Это из клетки высунулось что-то тонкое и начало стучать по прутьям. Присмотревшись, кантернец с омерзением понял: это длинный костистый палец без ногтя, покрытый редкими волосками.

– Это нужно убить, – проговорил Гвин сквозь стиснутые зубы. – Не знаю, почему. Просто знаю, что надо.

– Да, – без тени сомнений кивнула пуэри. – Ты прав. Оно…

– Оно видит! – громыхнуло существо голосом оратора, стоящего перед многотысячной толпой, и глаз его взорвался тремя цветными всполохами.

 – Былое, что только будет, настоящее, что уже прошло! Раскол грядёт, тянется из прошлого в будущее и обратно, ширится, множится, вскипает! Всё лишнее провалится в него безвозвратно. Молодой-светлый провалится! Старуха-мать провалится! И девочка за ними канет! Больно, как же больно… А после того, как Он уйдёт, возврата уж не будет. Небывалые восстанут, расползутся во все края.