Отец моего жениха

Когда я покидаю зал, телефон тихо тренькает звуком входящего сообщения. Дрожащей рукой ныряю в сумку и чувствую, как на глаза набегают слезы. Даже не от содержания этой гадливой СМС, а от того, что это снова не он.

« Сергей выберет семью, идиотка ты малолетняя. Он сейчас с сыном своим ужинает, а ты сиди и кусай локти»

Ничего страшного нет в том, что они ужинают. В конце концов, разве смысл был не в этом? Поговорить и выяснить все с Димой? Да, так и есть. Но слезы почему-то продолжают упрямо катиться, и я уже сама не замечаю как начинаю истерично всхлипывать.

Домой я возвращаюсь в сомнамбулическом состоянии. Залезаю в кровать и несколько секунд глазею на бежевые обои, после чего достаю из кармана телефон и набиваю сообщение Сергею. Пусть не вовремя, но мне нужно знать… получить хотя бы какой-то ответ. Я просто не могу больше находится в неведении.

«Как ты? Ты поговорил с Димой?»

Жму отправить и жду, когда на экране появятся вторая галочка о доставке. Проходит минута, две, но ее нет. Заблокировал мой номер? Нет, я не могу больше так, не могу…

Не раздеваясь, я накрываюсь с головой одеялом и жмурю глаза, молясь Морфею о спасительном сне.

Морфей оказывается тем еще бессердечным козлом, потому что уснуть мне не удается, а где-то на третьем часу моего мучительного бодрствования приходит ясное осознание того, что мои худшие опасения оправдались: Сергей и, правда, сделал свой выбор. Увы, не в мою пользу.

Сергей."

"Лифт в Юлином доме не работает, так же как и ее телефон, который вот уже в четвертый раз сообщает, что абонент не доступен.

Поэтому попытки дозвониться до нее я оставил и на шестой этаж поднимаюсь пешком. Достойная замена спортзалу.

Дойдя до нужной двери, жму кнопку звонка. Под футболкой нещадно молотит сердце. Не от пройденных ступеней, а от того, что сутки разлуки оказались мучительнее, чем я мог предположить, и потому, что откровения даются мне сложно. Но без них сейчас никуда.

Мне никто не открывает, поэтому приходится нажать на кнопку звонка и настойчивее.

Через несколько секунд по ту сторону раздаются шаги, и дверь распахивается. Не сентиментален я, и никогда не был, но каждый раз при виде Юли в груди становится тесно. Особенно, когда выглядит она так: бледная, потерянная и измученная.

— Проходи, — шелестит еле слышно. Потом будто опомнившись, прочищает горло и повторяет уже громче: — Проходи.

Переживала. Из-за меня. Мудак ты, Серега. Мог бы и ночью приехать — знал же, что не прогонит и рада будет.