Казачий спас

Дочь купца первой гильдии Михаила Меньшова.

— О как! А чего ж тогда верхом, а не в автомобиле? — иронично спросил парень.

— Я лошадей больше люблю, чем эти керогазы, — сморщила девушка нос. — Да и на прогулке можно одной побыть. А в машине всегда водитель рядом. А значит, всегда будет кому отцу доложить, где была.

— Доехали до парка, и гуляйте одна в свое удовольствие. Что мешает? — пожал Гриша плечами, не понимая такой страсти к диким местам.

— Странный вы, Григорий, но интересный, — высказалась Настя, спрыгивая с коня.

* * *Вопросы сыпались из нее, словно горох из худой торбы, но Гриша с едва заметной улыбкой, отвечая на них двумя-тремя словами, просто тихо любовался девушкой, даже не задумываясь о том, что именно она спрашивает. Грач, вышагивая рядом с каурой Ласточкой, игриво выгибал шею и то и дело покусывал попутчицу за гриву. Кобылка фыркала и трясла головой, но не делала попыток отступить в сторону, что ясно показывало, ухаживания вороного ей нравятся.

Повесив повод на луку седла, Гриша сел боком, развернувшись к девушке всем телом.

— Ой, не смеши. Больно.

— А чего тут смешного? — не понял Гриша, быстро осматривая себя.

— Я подумала, что будет, если твой Грач вдруг на дыбы встанет. Всю пыль с дороги соберешь.

— Зачем? Спрыгну, да и все, — отмахнулся парень.

— Ах да, ты же родовой казак. В седле родился, в седле женился и в седле помер. И так из поколения в поколение и от отца к сыну.

В голосе девушки явно прозвучала издевка. Эта фраза стала для парня словно ушат ледяной воды. Он легко мог простить насмешку над собой, шутку над местом, где родился, но не обратить внимания на издевку над родом не мог. Желтые глаза парня сверкнули, словно полированный янтарь на солнце, и он, снова сев как положено, негромко ответил:

— Доля казацкая в седле умереть. За землю свою. Да за то, чтобы другие могли невозбранно мошну набивать. Тем воинство от торгашей и отличается.

— Я тебя обидела? — перестав улыбаться, спросила Настя, очевидно заметив перемену в его настроении.

— Меня трудно обидеть, — усмехнулся Гриша, но усмешка эта больше напоминала оскал."

"С самого детства его учили, что смеяться над тем, что для другого человека свято, может только убогий или тот, кто хочет стать ему врагом. Именно поэтому станичники легко становились кунаками горцам и принимали в семьи иноверцев. Особенно детей.