Грани

Мишка стоял, опустив голову и воткнувшись глазами в серебряные шарики на замше своих ботинок.

– Че притих? – Ильич толкнул парня прикладом в плече.

– Не знаю…

– Чего не знаешь?

– Ну пошли проверим, кто там шерудит в сарае.

– Другой разговор. Ты только поодаль стань, кто знает, что у них на уме, – дед покрутил головой и настороженно зашевелил носом, втягивая часто и коротко воздух, – Ты чтоль в бензин влез, или краник на баке не закрыл?

– Не-е, проблеял Мишка обнюхивая руки и куртку, – Я с субботы бензин не заливал, краник закрыл еще на повороте у моста, экономлю.

За кустами раздался глухой звук, словно кто-то встряхнул покрывало, резко, коротко, почти с хлопком. Этот звук еще не успел пробраться сквозь заросли в сад к Ильичу, как его догнала вспышка света пронзившая полумрак.

Ильич словно сквозь кирпичную стену прошел сквозь кусты, и уже с той стороны посыпались отборные маты и брань.

– Мишка, стервец! Поднимай баб, пожар! Стой, сам не суйся! Назад!

Парень подскочил на месте, потом ринулся к кустам, развернулся по команде деда и рванул к калитке во двор.

– Заводи драндулет свой и дуй за медичкой, пулей!

– Деда, зачем медичка!?

– Да езжай же, сукин сын, меньше разговоров!

Голос Ильича был совсем необычный, какой-то гнев и испуг, озлобленность, а в голове у Мишки звенело от этого крика, мокрые от росы ботинки соскальзывали с ножек мотоцикла, лысая резина выкидывала куски травы и грязи, проворачивалась и выпускала легкие клубы пара.

До дома фельдшера Антонины было всего метров пятьсот через овраг, если верхом по дороге, то все три километра. Мишка накрутил ручку и мотоцикл взревел и с кручи косогора устремился вниз, подскакивая и разнося свежие кротовые кучки.

Сонная девушка лет двадцати пяти вышла во двор на стук в халате, запахивая его на ходу.