Полночные близнецы

– Ну да, прошлой ночью, – отвечаю я, на этот раз не беспокоясь из-за того, что она делает вид, будто она – часть нашей семьи. – Она водила меня в собор Святого Павла и в другие места.

– Как странно!

Олли пытается хихикнуть, но я вижу, что задела его.

– Да уж, – смеюсь я, меня охватывает азарт. – Интересно, что она устроит мне в следующий раз? Какое-нибудь испытание?

Клемми и папа слегка озадачены, но все же улыбаются, явно гадая, не свихнулась ли я окончательно. Но у Олли усмешка застывает на лице.

Теперь он точно знает. Маленькая победа.

После обеда Клемми отводит меня в сторонку:

– Ферн, в тот день…

– Все в порядке, – быстро говорю я. – Это была просто дурацкая выходка.

– И ты выяснила, кто это был?

– Да, – вру я. – Они сознались. Так что я намерена просто забыть.

Клемми хмурится:

– Мне кажется…

– Все хорошо, – решительно заявляю я. – Но все равно спасибо.

Я удираю наверх и запираюсь в спальне, так что Клемми не сможет ко мне войти. Снизу доносится звяканье тарелок: Олли моет посуду и болтает с папой.

Несколько мгновений спустя к ним присоединяется голос Клемми, и я облегченно вздыхаю. Я не могу допустить, чтобы она начала выяснять, кто такой Верховный маг. Но я пока и сама не могу это выяснить. Я оглядываю свою комнату, весь этот беспорядок. Что-то драгоценное. Так сказал лорд Элленби. «Что-то, чем я горжусь», – думаю я, передвигая груды бумаг из одного конца комнаты в другой.

Я вываливаю всё из ящиков комода. На дне одного из них – старая шкатулка для драгоценностей.

В ней несколько спутанных цепочек, четки, подаренные каким-то дальним родственником, и – вот оно, серебряный кулон. У меня сжимается сердце.

Когда мне было восемь, я заметила его в витрине ломбарда – и он сразу заворожил меня. Серебряная филигрань изображала полумесяц, окруженный пятью бриллиантовыми звездами. Он уже тогда был старым – в одной оправе не хватало камня. Но изысканность тончайшей работы была невероятной. Я представила некоего викторианского ювелира, который много дней трудился над крошечными бриллиантами и тонкой серебряной проволокой, и только для того, чтобы его работа переходила потом из рук в руки и наконец оказалась в ломбарде в таком жалком состоянии.

Большинство людей и глазом бы не моргнули при виде ценника, но это намного превосходило то, что допускали мои карманные деньги. Хотя папа никогда ничего не говорил мне об этом, я инстинктивно понимала, что не следует просить у него больше.